Я - убийца

Незнанский Фридрих Евсеевич

– Рассказывай, дурилка картонная, как тебе-то удалось? – спросил Николай.

– А что мне? После той пьянки, когда ты за меня взялся пакет доставить, а я рухнул на складе в одеяла, проснулся. Слышу, говорят двое. Молдаванин, что у тебя шофером был, и «литер» наш. «Довез? Довез. В лучшем виде. С рук на руки. Его увезли...» То есть – тебя. «А меня отпустили. Даже до части проводили». А «литер» смеется. Я, говорит, его к медали «За мужество» представлю. Газаев с ним разберется. Ну и ладно.

Игорь замолчал. Так ярко в памяти встал перед ним следующий

день, когда получил страшное известие о пленении брата.

– Вот он...

Николай достал пакет.

– Зачем же меня подставили?

– Не тебя, Коля, они подставляли. Меня. Я ж писарем был. Столько бумажек через мои руки прошло. Всяких, Коля, бумажек. Груз гуманитарный, медикаменты, перевязочные материалы. Они ж ценились больше, чем патроны. Трейлерами воровали. С некоторых пор я у них как бельмо в глазу стал. Знал слишком много.

Николай молчал, вспоминая тот злополучный день, начавшийся так счастливо.

Потом встал, поискал глазами место, куда бы приткнуть пакет.

– Давай посмотрим?.. – предложил Игорь.

– Нет, военная тайна. Я найду адресата. Я ему все расскажу.

– Пустой номер, Коля, никому ничего не докажешь. Да и нужно ли?.. Они себе начальный капитал нагребли на чужой крови. Свое дело открыли. Кто сколько сожрал, столько здесь и отрыгнул на гражданке. И разница только в сумме. Прокурор ты, зам по тылу, шофер или летеха. Даже председатель медкомиссии, который документы выправил и вчистую всех демобилизовал...

– Нужно. Я всех их вычислю и прижму к ногтю. Если существует высшая справедливость, так я ее исполнитель. За все. За ребят наших, за матерей, за Отечество, которое они облапили своими грязными пальцами, за то, что пол-России побираться заставили.

Потом они сидели всю ночь при свете керосиновой лампы. Пили потихоньку бальзам, и Николай скупо рассказывал о пережитом. В его рассказах не было много крови и душераздирающих подробностей. Просто перечислялись факты, вспоминались даты. Он вспомнил сороконожку. Он вспомнил женщину, которая размозжила голову контрактнику. Он вспомнил старика и Надиру. Он все вспомнил. Говорят, что надо попытаться кому-то высказать свою боль – и станет легче, но удивительно, Николаю не становилось легче. Наоборот, он все больше и больше черствел изнутри.

– Ты-то как выкрутился? – спросил он в конце.

– Помнишь ту связисточку? У нее родственники в Полтаве. Я момент улучил, зову ее. Глаза вытаращила: ты? Я ей все и рассказал. Собственно, она сама при штабе многое видела. Ночью мне из канцелярии бланки принесла и печать. Я себе документы выправил и в Полтаву к ее родичам. Год сидел тихо, как мышь. Полгорода втихую обшил. Начал, правда, с родственников, а потом пошло-поехало...

– Женился, что ли?

– Я бы женился. У нее контракт через три месяца кончался. Снайпер достал.

– Как же тебя никто не зацепил?

– У меня бумаги самые настоящие были. Сам делал. Кто ж зацепит. Приехал в столицу, пошел к военкому. Мне даже комнату вернули. А что, профессия есть, спасибо матушке, шить

научила...

– Давай за маму... Как она... умерла?

– Рак. Ходила до последнего. А потом – месяц, и сгорела прямо на глазах.

Выпили.

– И вот ведь что обидно – ничего этим сволочам не делается. Все с рук сходит. Что по ту сторону были, что по эту.

Игорь пьяно махнул рукой.

– Одного встретил – палаткой на Рижском заведует, другой физруком пристроился. Герой кампании. Я уже о полковниках и говорить тебе боюсь...

– Газаев мертв. Погиб солдатом. А про других еще посмотрим...

– Месть, Коля, мне мама перед смертью сказала, не самое благородное чувство. Глядишь, под горячую руку и невиновного тронуть придется...

Николай вздрогнул. Ему вспомнилась ночь побега. Родственница хозяина и блеснувший в темноте кусок остро отточенной жести. Скрип кожи, когда он вонзился в ее горло. Вспомнился и бедняга Женька, подвернувшийся в ночи так некстати... А может, и к лучшему?..

Небо за слуховым окном порозовело. Он посмотрел на спящего брата и подумал, что тот так и не научился пить. Может, это его счастливая звезда? Он погладил брата по затылку. Две макушки. У него тоже.

Игорь посмотрел в окно – была ночь. Жить не хотелось. Половина его существа умерла. Он пытался эту половину спасти – не смог. Зачем теперь ему жить?

Но и умирать не хотелось – брат не все сделал. Надо было еще доставить пакет.

Игорь прислушался к себе – он теперь думал, как брат, он теперь жил, как брат, он теперь и умрет, как брат, не трусливо полезет в петлю, а на поле боя.

Он не понимал, что тоже потихоньку сходил с ума...

Глава 39

И вот Гордеев снова в Рязани, но на этот раз в паре с Антоненко. Веселый лейтенант-участковый, встретивший их на вокзале, увидев новый объект для развития собственных теорий, повеселел. Как всякий провинциал, он в глубине души был патриотом родного города и потому долго тряс руку Антоненко, надеясь найти в нем полноценный объект для выслушивания его монологов. Но угрюмый следователь сразу пресек все поползновения.

– Короче, лейтенант, времени у нас не так много, людей мало, что и где искать, мы знаем только приблизительно, следовательно, давайте без предисловий. С понятыми уже договорились?

– А как же. Это сделано в первую очередь. Я теперь по два раза за дежурство заглядываю в дом, и оперативный дежурный время от времени группу посылает.

Антоненко чуть было не издал стон. Воистину говорят: заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. В планы Антоненко не входило привлекать внимание к дому. Чем меньше будет посвященных, тем лучше для дела. Однако понимал рвение провинциального милиционера. Где и на чем тот мог выдвинуться? А так – москвичи заинтересовались, можно лишний раз с докладом зайти к начальству, авось потом вспомнят его участие. На площади их ждал «уазик» городского управления.