Я тебе верю
Шрифт:
Девушка молчала, не то раздумывая, не то боясь собственного ответа.
– Решено, – коротко бросил он, быстро поднялся и уже в дверях добавил: – До завтра.
Хирург ушел, а Тоня все еще сидела на кончике стула и думала, как же так получилось, что он все за нее решил, а она не смогла ничего возразить? Тогда зачем он приходил? Чтобы просто извиниться? Бред! Когда это хирурги извинялись перед молоденькими медсестрами! Договориться о завтрашней операции? Еще больший бред: мог просто записать в расписании на завтра ее фамилию – и все. В любом случае она вовсе не возражала еще
Так по-настоящему началась их совместная работа. С этого момента по просьбе доктора Пастухова Тонин график точно соответствовал расписанию его операций. С ним считались, его знали и уважали с момента его прихода в клинику в 1947 году, поэтому пошли навстречу.
Студентом четвертого курса Иван Пастухов ушел добровольцем на фронт, день Победы встретил в Праге, красотой которой был очарован на всю оставшуюся жизнь, мог бесконечно спорить и доказывать, что Прага много красивее даже Парижа.
Одновременно с ним ушла на фронт и девушка, которую он когда-то любил или думал, что любил, – студентка третьего курса Ксения. Оба они были из небольшой деревушки, что в Калужской области. Родители их жили по соседству, дружили, и когда дети пошли в школу, упросили учительницу посадить ребят за одну парту. Так и закончили они сельскую семилетку. Потом еще три года учились в Калуге, живя у дальней родственницы Пастуховых, одинокой старушки, у которой с давних пор пустовал второй этаж старинного деревянного дома с просторным двором. Расположились ребята в разных комнатах, благо места хватало. Учились прилежно, по воскресеньям ездили домой, а в будни наезжали родители – то к Ивану, то к Ксении. Старушка ухаживала за ними как могла: порой напечет пирогов, порой и обед приготовит. А ребята помогали ей: в четыре руки в доме приберутся, в огороде поработают. Словом, жизнь текла совсем идиллическая.
Дружили Иван с Ксенией, как брат и сестра. Он был первым в школе по точным наукам, она увлекалась историей, литературой и с трудом одолевала премудрости математики и особенно химии. Бывало, запнется на какой-нибудь задачке, спросить у Ивана из гордости не хочет и сидит, пыхтит, вся в слезах. А он сразу догадывался: если не спустилась вниз, в залу, значит, что-то у нее неладно. Тогда заходил к ней, вмиг все объяснял.
«Я и сама собиралась так решить, только сомневалась», – оправдывалась Ксения, не желая признать себя побежденной. Иногда Иван в шутку щелкал ее по лбу, приговаривая: «Эх, ты, дубинушка, чего тут мудрить – ничего сложного». Она не обижалась, но обязательно отвечала: «Сам дурак»!
Если у Ивана все было четко расписано – когда тренировка по волейболу, когда надо в огороде картошку окучить, когда в кино сходить, то Ксения просто следовала за ним, не утруждала себя никакими графиками и расписаниями. Если он спрашивал ее, хочет ли она пойти в кино, Ксения неизменно отвечала: «Я – как ты». Если он приносил домой новую книжку, она обязательно вслед за ним прочитывала ее и на вопрос, понравилась ли ей книга, отвечала вопросом на вопрос: «А тебе»? Выслушав его мнение, всегда соглашалась
Однажды – это было в десятом классе – он рассердился и ляпнул:
– Ну что ты, как Володя Ульянов, всегда твердишь «как ты, как ты»!
Она удивилась:
– При чем тут Ульянов?
– А при том, что в детстве он всегда старался подражать старшему брату и чуть что твердил: «Я как Саша». Я считаю, что и в революцию он пошел из-за желания продолжить дело казненного брата.
– Чего ты мне тут городишь, Ваня! – рассердилась Ксения. – Тоже мне революционер! Может, и мне хочется подражать тебе, как старшему брату, разве нельзя?
– Во-первых, мы с тобой от рождения были ровесниками, так что нечего молодиться раньше времени. Вот когда состаришься, тогда можно.
– А где же твое «во-вторых»? – продолжала злиться девушка.
– Пожалуйста: у тебя это не подражание, а просто какое-то обезьянничанье.
Ксения обиделась, расплакалась и ушла к себе.
Вечером Иван поскребся в ее дверь, вошел с повинной физиономией.
– Ну что ты дуешься, Ксюш? Я же ничего обидного тебе не сказал. Просто мне кажется, что каждый человек должен иметь свое железное мнение обо всем на свете, прислушиваться к своим желаниям, а не тащиться в хвосте у чужого мнения.
– А если у меня нет железного мнения? Я всегда сомневаюсь, не уверена в своей правоте. Что же мне делать?
– Почему надо что-то делать? – удивился Иван. – Не права так не права. Ничего в этом ни страшного, ни обидного нет. Пусть так, но это будет твое мнение, твое решение и твоя ошибка или заблуждение, понимаешь?
– Понимаю… – неуверенно ответила Ксюша. – А если мне неохота ошибаться, если я тоже хочу иметь железное мнение?
– Здрасьте! По-твоему, я всегда прав и никогда не ошибаюсь? Вот, к примеру, я собираюсь поступать в медицинский, но не уверен, что из меня получится настоящий, хороший доктор. Я все еще сомневаюсь. И только когда приму решение, тогда и будет железное мнение. Но это же не значит, что и тебе следует учиться на врача.
– Я тоже хочу в медицинский, – как эхо, отозвалась Ксения.
Иван расхохотался:
– Это ты нарочно, да?
– Почему нарочно? Я на самом деле хочу быть врачом и лечить детей.
– Но ты же ненавидишь химию и с трудом с ней справляешься! Как же ты будешь поступать туда? – недоумевал Ваня.
– Ничего, вызубрю. Ты мне поможешь, – не сдавалась Ксюша.
– А если я передумаю и подамся в юридический, ты тоже пойдешь туда? – Иван с любопытством и удивлением наблюдал за реакцией Ксении.
– Нет, ты не передумаешь, – очень спокойно возразила она.
– Это почему же?
– Потому что я хорошо знаю тебя.
– Ты в этом уверена? – с легкой иронией спросил Иван.
– Да, – подтвердила она.
Он промолчал – в интонации Ксении появилась та уверенность, убежденность в своей правоте, в отсутствии которой он ее только что упрекал. Она вдруг без смущения в упор посмотрела ему в глаза, взмахнув длиннющими ресницами. Он вспомнил, как в шестом классе однажды сказал ей: «У тебя такие длинные ресницы, как у лошади» и засмеялся, а она не обиделась и тоже засмеялась.