Я стану Алиеной
Шрифт:
— Вы хоть еретичке поесть вынесите, — сказал Оливер.
— Не твое свинячье дело, — тут же ответствовал один.
Второй, настроенный более добродушно, заметил:
— Да вынесем, не тужись. Нам ее живую доставить нужно, не дохлую. Опять же удовольствия от дохлой в дороге никакого. Хотя Зигги у нас, пожалуй, разницы и не заметит, верно, Зигги?
Воспользовавшись некоторым общим шевелением в зале, вызванным их уходом, Оливер поднялся в свою конуру. Немного посидел на лавке, подошел к окну. Наверху была тусклая, беспросветная тьма. Ни луны, ни звезд. Во дворе солдаты развели небольшой костер — выгребли солому из конюшни. Женщина лежала все так же неподвижно, не делая попыток повернуться или поправить задранный подол. Она казалась мертвой. Может быть,
Но эта женщина убивала людей, напомнил он себе. Делала она это повинуясь каким-то темным еретическим ритуалам или просто из корысти — она должна была сознавать, к чему это приведет.
Солдаты у костра играли в кости. Еще один, шатаясь, сполз с крыльца, добрел до забора и, прислонившись к нему, стал блевать.
Мертвые глаза женщины глядели в черное небо.
«Ты ждал перемен, — со злобой сказал он себе, — так вот тебе твои перемены. И других не будет».
И в этот миг полнейшей тоски и безнадежности, когда ночную тишину нарушали лишь ругань, сухой перестук костей да икота, он вспомнил то, что тщетно пытался вспомнить утром. Слова песни, слышанной еще до ученья, в Старом Реуте, и давно позабытые.
Плащ мой от росы тяжелИ от ветра не спасет.Кошелек почти что пуст.Непокрыта голова.Пусть другие говорят,Что судьба людьми играет.Все равно я повторю,Что моя судьба права.Снова я покинул дом,Все свое пустил на ветер,Выбросил в колодец ключ,Бросил нажитых друзей.Впрок именье не пошло,От добра остался пепел,Да и тот развеял я,Чтоб забыть его скорей.Не ужиться мне с людьми.Я про это знал и раньше,Но попробовал опятьЗавести друзей и кров.И привык, и полюбил,А потом удрал подальше,Чтобы снова ночеватьПод шатром семи ветров.Бесприютнее меняНе найдете, хоть убейте.Вечный Жид, наверно, былПосчастливее, чем я…Под горою чей-то дом,Из-за ставен слышу флейту,Новой радостью зажгласьНищая душа моя.Да, если бы не дорога, которая действительно была прочной и прямой, как стрела, что довольно необычно для бывшей области Эрдского права, они бы непременно сбились. Погода еще ухудшилась. Сырость была почти осязаемой, а туман не только не развеялся с рассветом, но становился все гуще.
Перед выходом они заставили его прочитать молитвы (он пробормотал «Ave» и «Pater noster», которые, очевидно, подходили на любой случай), а затем Оттар затребовал:
— Ну, еще эту… насчет ужаса в ночи… капеллан наш бывший всегда читал, говорил, шибко помогает…
— Это псалом, а не молитва, — сказал Оливер.
— Какая разница?
Оливер прочитал. Однако ж ни псалом, ни молитвы не помогли — погода не прояснялась. Но Роланд из чистого упрямства не желал возвращаться и упорно, почти вслепую, двигался
Глухая, придушенная тишина висела над конвоем. Не было слышно даже птиц. Деревья, окружавшие дорогу, из-за своего мрачного вида вполне могли бы сойти за ходячих мертвецов, если бы ходили. Впрочем, в этом обильно разведенном водой молоке ни за что нельзя было поручиться.
— Ну, эта новомодная хреновина… которая порошком из серы с селитрой стреляет… кулеврина, да! — эпически повествовал Фридрих-Фердинанд. — Держали у нас для нее в отряде нарочитого стрелка. Норман его звали. И вот заперлись мы однажды на хутор, ну, там мужик с бабой, то, се… А мужик хвать вилы — да ржавые еще! — и Норману в ногу. Мы, ясно, его скрутили, бабу его разложили да перед ним… а больше, может, ничего бы и не сделали, разве повесили в крайности. Так Норман уж очень озверел — ногу же больно… Взял, связал их, одежду долой, и пороху насовал — бабе известное дело куда, а мужику в задницу. И фитиль вставил. Как рвануло!
Куртис, как было ему свойственно, ответил радостным смехом.
Оливер с тоской подумал, что пару лет назад от подобных разговоров он бы бросился на рассказчика с кулаками, или его вырвало бы, или бы просто ушел. А теперь вот — привык…
— Господин капитан был прямо в ярости, — продолжал Ферри-Фредди. — Все кричал: порох изводишь на баловство, а кончится — из-под болотной кочки достанешь? И то правда, эти новые оружейные пока что только в Тримейне, и дерут там нещадно. Или уж надо из-за границы ввозить. Так что велено было Нормана сечь по строгости.
— Насмерть? — осведомился Куртис.
— Нет. Норман уж после концы отдал — эта самая кулеврина в руках у него долбанулась, и башку ему снесло напрочь. И после того у нас этими штучками не баловались, ненадежные они, по старинке-то вернее…
— Эй, воинство!
Голос был неуместно звонок в этом тумане, убивавшем все звуки.
— Тримейнскую еретичку ищете? Это я! Все остолбенели, замерли, ожидая явления. Но никто не прыгнул на дорогу перед конвоем, не вырос из-под земли. Только пронзительный свист раздался из-за плывущих в тумане деревьев — тоже неуместный здесь, в лесу. Так свистят из городских подворотен.
Роланд полуобернулся и почему-то шепотом произнес:
— Куртис — на страже. Остальные — рассыпаться и взять. В случае чего — стреляйте!
Они еще немного промедлили, расчехляя луки и вытягивая палаши из ножен. Затем двинулись исполнять приказ. Сам Роланд, спешившись, картинно развернув руку с мечом, шел чуть позади. Через пару мгновений они были уже неотличимы от деревьев и кустов. Потом исчезли совсем.
Куртис уселся на край телеги, подпер щеку кулаком. Оливер, первоначально стоявший там, где застал его голос из тумана, подошел поближе, пытаясь рассмотреть, что происходит, но тщетно.
Потом раздался крик — короткий, рваный, будто взлаивающий, но не тот, что раньше. Кричал мужчина.
Куртис заерзал, будто давя блох под курткой. Впервые проявление чужой боли не вызвало у него смеха. Затем он нерешительно слез с телеги. Сделал шаг вперед.
Оливер шагнул за ним. Мимолетно подумал: а у них и тетива, наверное, на луках отсырела, — и коротко, точно ударил Куртиса по голове своей дорожной палкой. И бросился вперед, туда, где — он чувствовал — происходило совсем не то, чего желал Роланд. Ворвался в молочную, (вязкую взвесь, залепившую глаза и ноздри. И не сразу сумел остановиться, почувствовать, как зачавкало под ногами. Почти за самой дорогой начиналось болото. Вот как, отстранено думал он, она их наколото вызвала, вот оно, значит, как… Ему казалось, что впереди мечутся неясные тени, но туман настолько искажал видимость, что невозможно было точно определить, кто здесь и на каком расстоянии. Надо решаться, а он даже имени ее не знает.