Я, собачка
Шрифт:
– Я Ангелина, – нехотя поправила ее Бабочка, поднявшись и порхнув к холодильнику. С изяществом балерины, видимо, доставшимся ей из прошлого Маленькой Женщины, она обошла каждое липкое пятнышко.
Холодильник распахнул перед ней светящееся пустующее нутро. Марина изумленно вытянула шею. Она привыкла, что у бабушек вечно ломились полки от всевозможных пакетов и стеклянных банок, коробок и пузырьков. Здесь же даже на столе не было кусачей хлебницы, а креманка, обычно заваленная конфетами или квадратиками сахара, печально забилась под подоконник.
– У тебя же тут нет ничегошеньки:
Услышав новое имя, Марина опять заерзала. И тут же мысленно вернулась к находке, которая пряталась в рюкзачке. Интересно, много ли таких упрямо висящих медведей болтается на чужих связках ключей? И если вдруг это он, тот самый, с листа, просто с другим именем, кому о нем сказать? А ведь Толстый Дядя наверняка помог бы. Осталось только дождаться его.
– А кто такой Сашка? – Слова вылетели маленькими птичками из Марининого рта до того, как она успела запереть их в клетке из ладоней.
– Племянник мой, Анькин сын. – Голос Бабочки напомнил бегущие по весне ручейки. Будто эту текучую фразу она повторяла слишком часто. – Он тяжело болеет, а Анька – кукушка, – добавила Бабочка, и недовольство все-таки отразилось на ее лице, – бросила его на нас. На маму.
– Как же он кричал первые дни, ба-тю-шки, – выдохнула Маленькая Женщина и принялась креститься, будто этот самый Сашка прямо сейчас вновь заголосил в ее голове. – Точно резали его. Соседи-то участкового даже звать хотели!
– И ты помнишь все это? – Щеки Бабочки порозовели. Марине и самой стало не по себе: ведь Маленькую Женщину память подводила настолько, что оставляла в закромах только самое плохое, забирая длинной когтистой лапой все светлое.
– А как не помнить? – Маленькая Женщина вновь потянулась к радио, но Бабочка ловко дернула его за хвост – и, выдернув штепсель из розетки, победоносно махнула им в воздухе. – А потом случилось что – и он вдруг притих. Ты вот такой не была в детстве! – припомнила Маленькая Женщина, и Марина с удивлением заметила, что эта черта роднит всех мам: они, подобно бывалым мореплавателям, путешествуют по жизням своих детей. – Значится, так, – сказала Маленькая Женщина уже ровно, отрезав предыдущую тему, будто ее и не было, – пшенка нужна. И маслице сливочное. Молока три пачки…
Марина принялась задумчиво скатывать колготки к коленям: вот сейчас попросит ароматный кусок хозяйственного мыла, спрячется в полутемной ванной и будет тереть, пока не ототрет каждое грязное пятнышко. Бабочка с интересом наблюдала за ней, пока в одно ухо влетал список покупок, и кивала Маленькой Женщине. Мама тоже так делала, когда собиралась в итоге поступать по-своему. Она называла это непонятным словом «стратегия», а бабушка говорила, что у нее в голове просто ветер гуляет, и обижалась, но ненадолго.
– Ты что делаешь? – не выдержав, спросила Бабочка, когда колготки сползли по щиколоткам.
– Хочу постирать, – невозмутимо ответила Марина, указав на самое заметное темное пятно. – Бабушка, извините, а у вас есть мыльце?
– Ишь, деловая колбаса, – хохотнула Маленькая Женщина, присвистнув беззубым ртом. –
– В ванной есть стиральная машина. – Бабочка закатила глаза так, будто Марина каким-то чудом должна была догадаться. Будто чужой город, проникая в легкие задымленным воздухом, оседал внутри, делая Марину своей неотъемлемой частью. Но она тут же выдохнула город, не желая привыкать к новым правилам.
Дом в этот момент показался совсем уж далеким. Марина попыталась вспомнить, как пахло внутри, когда они с мамой наводили чистоту, вооружившись мокрыми вениками, как трещали в печурке чурбачки, как по весне в приоткрытые окна влетал аромат распустившегося жасмина, а сам он оставлял на подоконнике свои опавшие белые цветы. Но все это вытеснил чужой город, оплетающий Марину тонкой паутиной. Он натягивал нервы, тонкие жилки своей членистолапой, подцеплял и дергал с умелой осторожностью. Не рвал, нет, берег попавшую в сети розовую мушку, но игрался с любопытством не сумевшего вырасти ребенка.
– Так, Марина, – сказала Бабочка, оставляя за границей невидимой линии и грязные колготки, и незаконченный разговор, – а ты что-нибудь хочешь? Я понимаю, – в усталом голосе вновь зазвенело весенними капельками сочувствие, от которого Марине стало теплее, – что ты наверняка хочешь к маме, домой. Я же не слепая. Не успела я еще превратиться во взрослую скучную тетку. – Она усмехнулась, но как-то кисло. – Хотя уже на полпути к этому, – добавила она тише, только для Марины, пока Маленькая Женщина отвлеклась на молчащее радио. – Так вот, считай, что ты просто в гостях. На неделю, не больше.
Кажется, именно в таких случаях с души что-то сваливается. Марине удалось поймать этот момент – когда кружится голова и дышится легче. Время вдруг перестало быть невнятной размазней, похожей на овсяную кашу, сбежавшую из кастрюли. У него появилось начало и конец. Начало – это сегодня. Оно пролегало там, где стояла Марина, уже без колготок, с покрытыми мурашками ногами. Конец – это следующий понедельник, а может, даже раньше.
– А можно мармелад? – Марина чуть осмелела и потерла замерзшие ноги, которые не грела теплая пушистая юбка. – Трехслойный, в кокосовой стружке. Он самый вкусный. Мама, – голос чуть дрогнул, но вспомнилось даже не мамино лицо, а бледные руки и деревянная разделочная доска, которую еще деда выстругал, – иногда резала его на полосочки. И насаживала на шпажки. С узелком на конце. – И почему вдруг ее так расстроили мамины пальцы в заусенцах, старый кухонный нож и полосатый мармелад?
– Хорошо, – полушепотом ответила Бабочка и опять опустилась на одно колено – голова к голове. Она накрыла ладонями Маринины плечи и слегка нажала на ключицы большими пальцами, будто пытаясь найти кнопку, которая отключает слезы. – А червей ты ешь? – вдруг спросила она с опасной хитринкой школьного задиры.
Марина только собиралась возмутиться, что не бывает червей в холода. Ей папа объяснял: они же на это время засыпают, глубоко под земляным одеялом. Но вместо нее подала голос Маленькая Женщина: