Я сделаю это сама
Шрифт:
Я бреду во всей этой неземной красоте по лесу без дороги. Перешагиваю через деревья, обхожу такие завалы, которые не перешагнёшь, осторожно наступаю на кочки – чтобы не свалиться. Мох весь мокрый, хоть отжимай, и скользкий. Меня тоже уже можно отжимать.
Когда моя нога уже не поднимается, чтобы перешагнуть очередную кочку, я сажусь на мокрое дерево – свежее, недавно упавшее, ещё смолистое. Плевать. Буду в смоле, подумаешь. Не самое страшное, что бывает в жизни.
– Ну что, добрела? – спрашивают вдруг меня
Сама не знаю, что помогло не заорать, потому что понимаете ведь – идёшь такой, один, только ты, лес и дождь, и тут тебя спрашивают. Я повернула туда голову… да блин же, я ж этого мелкого старичка знаю! Видела уже!
– Ты чего меня пугаешь? – спрашиваю.
– Даже и не думал, - усмехается ещё, паршивец.
И не поверите – сухой, будто дождь ему нипочём.
– А что тогда? Что я тут делаю? Куда я добрела и зачем?
– Зачем – хороший вопрос, сама ответишь. Как сможешь. А вот куда – сюда.
– И что здесь у нас?
– Место такое, хорошее. Непростое. Людное, гостеприимное. Ничего, приживёшься.
– Да зачем мне тут приживаться?
– А почему бы и нет? – ещё и усмехается, гад такой!
– Почему не дома? Как мне попасть домой?
– Куда тебе домой, дома тебя в землю зарыли, и камень сверху поставили! То есть, они думали, что это ты. И если бы не мы, ты бы там и лежала. А ты тут сидишь. Правда ведь, хорошо? Лучше тут сидеть, чем под тем чёрным камнем лежать?
– А… зарыли-то кого?
– Женевьеву дю Трамбле, - имя старичок произнёс как-то неуверенно, или оно ему просто не слишком знакомо?
– И как нас перепутали?
– А вы похожи. С виду похожи, изнутри – разные, ой, разные.
– И что теперь?
– Живи и радуйся, что ещё? Она б здесь не справилась никак, а ты – должна. Я полагаю великой удачей то, что ты в воду полетела.
– Я… сама в воду полетела?
– Ты – да. Она – нет. Ты оступилась, не удержалась. И мужика ещё утянула за собой, но пальцы разжала, и он выплыл.
Точно, мне ж Вовка руку подал. А я всё равно не удержалась, выходит.
– И теперь-то что?
– Ничего, - пожимает плечами. – Живи да радуйся.
– Чему тут радоваться, скажи?
– Как это чему? – возмутился он. – Ей, значится, позволили по земле ходить и солнышко видеть, а она – чему радоваться?
– И кто это такой щедрый, что позволил?
– Всё тебе расскажи. Или сама узнаешь… или не узнаешь. А пока – дыши, живи, радуйся, что жива.
Я задумалась. Наверное, он прав? И… лучше так, чем… под тем чёрным камнем?
– И… кто я, где я? Я знала, зачем я и что я вообще делаю, а сейчас?
– Сейчас ты, я полагаю, одной частью лежишь у Пелагеи за печкой, а второй тут вот на меня глазами моргаешь. Наверное, эти твои части позже слепятся в одну, и будешь ты целая, станешь себе жить, как раньше жила.
– Как
– Работы на твой век хватит. А семья – дело наживное. В Поворотнице мужиков одиноких что омулей в море, выбирай – не хочу!
– Я и не хочу. Зачем мне эти мужики? Дом у них убирать да еду варить?
– Иногда и еду сварить благо великое.
– Может и так. Только вот не нужны мне никакие мужики, понимаешь? Да ещё в этой вашей Поворотнице кто-то на меня здоровенный зуб имеет, уж не знаю, за что. Затаил зло и не даёт покоя. Потому что со ступенек в тумане меня определённо кто-то столкнул. И эту вашу Женевьеву в воду тоже столкнули. Так что с безопасностью у вас тут плохо.
– Возьми и сделай хорошо, - ещё и смеётся, вот ведь!
– Да устала я, понимаешь? На этом свете сделай, на том свете тоже сделай! Никакого покоя! Сил никаких, понимаешь? Руки не поднимаются, ноги не ходят! А мне ещё не восемьдесят лет, рано быть старой развалиной!
– Ты того, не шуми, - он коснулся моей руки тоненькой маленькой лапкой. – Не шуми, всё образуется. Как-нибудь непременно образуется, потому что иначе не бывает.
– А когда образуется? И может быть, оно образуется так, что я ещё сто раз пожалею, что не под тем камнем?
– А ты не сдавайся, поняла? Тогда и образуешь, как надо. Тебе надо, а не кому-то там. Ты баба умная и хваткая, разберёшься, что к чему. И имущество у тебя есть, курам на смех и вообще на птичьих правах, но есть. Отстоишь – будет у тебя своё, не придётся по чужим углам голову преклонять, то у Пелагеи, то, может, ещё у кого.
– Не хочу. Не-хо-чу – услышал?
– Чего ж нет-то, чай, не глухой, - усмехнулся дедок, – Ладно, бывай. Увидимся ещё. Не кисни, не молоко! Всё будет! И у тебя тоже, поняла?
Я ничего не поняла, но внимательно пронаблюдала, как дедок оборачивается бурундуком и исчезает в норе под деревом. Встала, опершись на дерево, огляделась… и вдруг очутилась в темноте и духоте.
Когда глаза чуть привыкли, то я увидела знакомую полосатую шторку, стенку и печку. Ночь, да? Ночь в доме Пелагеи? Эх, душно, но я ж пошевелиться не могу, совсем не могу.
Ну и ладно. Вдруг получится так уснуть? И пусть мне приснится что-нибудь поприличнее того, что я уже сегодня видела.
Я заплакала об оставшихся где-то там, далеко, Лёшке и Жене, о своей совершенно непонятной дальнейшей судьбе и о том, что как всякая ерунда – так непременно мне. И не заметила, как уснула.
8. Золотистый свет
8. Золотистый свет
На следующий день меня разбудили – громко и бесцеремонно.
– Поднимайся, болезная, Евдокия пришла тебя посмотреть, - сообщила Пелагея.