Я сам себе дружина!

Прозоров Лев Рудольфович

– Чего надо? – спросил он, не глядя толком на отцова пасынка.

– Я… Мечеслав, я это… помочь хотел… – хлопнул глазами паренёк.

– Некому тут уже помогать, – тихо сказал Мечеслав. – Догонять тех – у меня для тебя коня нету, а сажать тебя вторым – не догоним.

– Так ты разве ждать наших не будешь? Они утром подоспеют! – глаза Станьки сделались из радостных тревожными. – Дождался б дружины…

– Я сам себе дружина, – сквозь зубы проговорил Мечеслав. Седельные сумки он уже набил зерном – увы, пришлось забрать его из ям разоренного села. Сейчас проверял сбрую – все ли пригнано, не потёрся ли где ремень, не разогнулось ли кольцо, не натирает ли Вихрю мохнатую шкуру. Оружие он уже проверял перед выходом в дозор. Меч и нож –

на поясе, туло за спиною, копьё, сулицы, лук и лёгкий щит – у седла.

Глаза отрока стали уж вовсе напоминать взгляд обиженной ни за что собаки.

– А отц… вождю Ижеславу что передать? – негромко спросил он в спину садящемуся в седло старшему.

Мечеслав вздохнул. Потом повернулся к парню и внятно произнёс:

– Вождю скажешь так: сыновей у вождя Ижеслава – пятеро. А честь у его первенца – одна.

«Потому что не суметь защитить свою женщину, кем бы она ни была, – бесчестье». Вождь Ижеслав сам сказал своему сыну эти слова год назад. Он поймёт. Он должен понять.

Сейчас для Мечеслава допустить хоть самую лёгкую возможность того, что похитителям Бажеры удастся уйти… тогда уж прямо – на нож. Как тому брату прапрадеда.

Отрок Станько, Станигость, сын вождя Кромегостя из Хотегощ, молча стоял у околицы догорающего, разорённого села и смотрел вслед старшему воину. А тот уезжал, уезжал не оглядываясь, оставляя по левую руку молодое солнце, за спиною – леса и болота, в которых лежал его родной городец.

Уезжал, не догадываясь ни о том, как далеко заведёт его эта дорога, ни о том, что она навсегда разведёт его судьбу с судьбою этих чащоб и трясин, и таящихся в них убежищ.

Часть вторая

У стремени князя-Пардуса

Теплый ветер в поле летал, гулял, глядел, а потом

Этот ветер в окна влетел и мне рассказал он шепотом:

«Очень много смуглых ребят уже сегодняшним вечером

К нам придут рубить всех подряд, крича на тюркском наречии».

А я в свои пятнадцать годков понюхал смерть и пороху,

Голову снимаю легко, как будто шляпку с подсолнуха.

Не рискуй с такой детворой на саблях в поле тягаться ты,

Было, выходил и один в соотношеньи к двенадцати.

Вот уж видно их вдалеке,

Черный главарь по-звериному щерится.

Что ты позабыл на реке,

Что называется вольной Медведицей?!

Должен ты накрыться в бою

По моему разумению детскому.

Я тебе по-русски пою,

Но, если хочешь, могу по-турецкому!

Подходи, ребятки, давай!

Я нараспашку весь, будто в исподнице.

Пика – это мой каравай:

Кто рот раззявит – тот враз успокоится!

«Хура-хура-хура-хура корк!»

Слышу турецкие возгласы резкие.

А вон тому красивому щас

В голову дам заточенной железкою!

Игорь Растеряев. «Казачья»

Глава XIV

Два брата

На третий день погони Мечеслав обозвал себя за своё дурное упрямство всеми ругательствами, какие только знал – а знал сын вождя их немало, учителя были хорошие. Хазар он нагонял, но совсем не так быстро, как хотелось. Усталости он не чуял – но в шестнадцать лет уже хорошо знал, что не чуять усталости – это одно, а не устать – совсем другое. По следам на стоянках охотников за людьми он насчитал где-то с дюжину коганых. Даже самому свежему бойцу сладить с дюжиной головорезов в одиночку – не так и просто, тем паче что уже на второй день Мечеслав покинул знакомые места, и полагаться на знание здешних лесов стало нельзя. В этих местах Мечеслав был таким же чужаком, как и налётчики, а то и хуже – они-то тут уже хотя бы раз проезжали. Так что тягаться с ними пришлось бы в незнакомых краях, и Мечеслава просто надвое рвало от необходимости беречь силы для стычки и опасностью не успеть нагнать врага, дать тому укрыться

за стенами какой-нибудь хазарской крепости. В общем, его сейчас даже это не то чтобы пугало, но надо же было не просто пробраться в крепость и перехватить там глотку-другую под чёрными кудлатыми бородами, а ещё и селянок оттуда вывести.

Особенно Бажеру.

Но, как бы ни повернулось, доведётся ли сойтись с похитителями селянок в лесу, в чистом поле или в хазарской крепости, Мечеславу потребуются все силы, какие есть. Если измученное непрерывной погоней тело в решающий миг подведёт своего хозяина – тут будет и конец – и жизни Мечеслава, сына вождя Ижеслава, и чести его, не сумевшего ни защитить, ни вызволить свою женщину. И последней надежде Бажеры и её односельчанок. Надежде на жизнь – а не растянувшуюся на месяцы и годы смерть в хазарском ярме.

Поэтому Мечеслав каждую ночь просто заставлял себя отдыхать. Вихрю и Руде было проще, отдых они принимали охотно и с благодарностью. У Мечеслава так не выходило.

Но надежда у сына вождя Ижеслава тоже затеплилась. Охотники за невольниками уходили не на восход, не в сторону Казари. Было б так – уже на третий день они б были на месте, а сыну вождя Ижеслава оставалась бы выть по-собачьи вдвоём с Рудой на стены тудуновой твердыни.

На вторую ночь погони пролился дождь. Недолгий, тёплый, уже летний, а не весенний, но следы он замыл не хуже любого ливня. Третий день Мечеслав потратил на попытки найти следы людокрадов, тогда и извёл на себя последние запасы брани. У отца ведь в дружине были следопыты и получше него. Если бы дождался…

Если бы дождался, то сам бы себе не простил. Действовать немедля, действовать самому – вот что двигало существование Мечеслава с того самого мига, как он понял, что стряслось с его возлюбленной. Право на жизнь, на то, чтоб вдыхать весенний воздух, хотя бы в своих собственных глазах, Мечеслав получал, только преследуя похитителей.

Следы похитителей на Мечеславову брань выходить из становящейся всё выше травы отказывались.

Совсем было отчаялся, когда на проступивших вечерних звёздах мелькнула ещё различимая в свете уходящего солнца струйка дыма. Между полуднем и восходом, ближе к полудню. Конечно, могли это быть и вовсе сторонние люди… но хоть узнает, что за места, какие есть дороги и кто тут живёт. С этой мыслью и заснул. Пожевав берёзовых листьев, стоя задремал Вихорь, бок грел лохматой спиною привалившийся Руда. Кстати, и пёс спал не на пустой желудок – кого-то поймал у самой реки и проглотил раньше, чем хозяин успел рассмотреть добычу.

Натощак лёг спать один Мечеслав.

Ночью Вихрь разбудил – заржал, как на зверя, тихо и тревожно. Подхватился, дыбя шерсть на спине и пустив в темноту грозный рык, Руда. Мечеслав оказался на ногах, зажав в руке сулицу, почти мгновенно – и не успел на это самое почти, чтоб увидеть ночного гостя. Застал только удаляющийся треск подлеска.

След он нашёл на следующий полдень. У реки, к истокам которой он выехал, лежало на песке голое тело. Темнела откинутая в сторону коса. Сердце начало валиться куда-то набок – но птицы, слетевшиеся на мертвечину, наконец, соизволили заметить гостя и недовольно взлетели. Недалеко, впрочем, на ближние деревья.

Труп был мужским.

Это было первое, что с огромным облегчением понял Мечеслав.

Кроме птиц, к телу успел приложиться и барсук, судя по следам лап на песке и зубов – на икре и бедре трупа. Но осторожный зверь, не такой наглый, как полагающееся на крылья вороньё, скрылся в лесу ещё до появления на берегу Мечеслава.

На лицо мёртвого Мечеслав поглядел только раз – и мысли о еде, начавшие подступать к сыну вождя со вчерашнего вечера, скрылись бесследно. Давним труп не был – умер, скорее всего, вчера вечером, – и падальщики к нему едва приложились, но смотреть на лицо дважды всё равно не хотелось. Левая половина обгорела вся, багровые пузыри окружали белую полоску сварившегося глаза. Остальное лицо покраснело и распухло. Пахло гноем.