Я – прИступник
Шрифт:
Продолжение оказалось для меня не менее смутным. В этом же здании я, казалось, на протяжении не одного битого часа уделывал в черных чернилах подушечки своих пальцев, потом с силой впечатывал их в бумагу, брал у мужиков дешманское мыло и с трудом отмывал с папиллярных линий все это безобразие. Дело происходило в каком-то подвале. Надзор, в ту ужасную минуту, за мной осуществляли какие-то дядьки в военной форме. Ни с кем из них я не разговаривал. И они все делали молча, лишь изредка напоминая мне о моем положении шатком.
Закончилось все это тоже довольно дерьмовенько. Мы вышли с мужиками из здания (небо было настолько
– И куда теперь? – полюбопытствовал я нерешительно.
Мужик, сидевший на пассажирском, бегло глянул в глаза мои через зеркало.
– На ивс, – проронил он. – Там ты переночуешь, а завтра у тебя суд по избранию меры пресечения. Вразумил?
Я кивнул. Хотя значения аббревиатуры «ивс» было мне неизвестно. Я представлял себе обезьянник с разрисованными стенами и бомжами. От этого передернуло. Затем я спросил:
– А во сколько суд?
– В час. В Калининском районном суде.
После этого лаконичного проясняющего ответа я заткнулся, вжался в сидушку холодной шеей, иногда поглядывал в грязные окна на грязный мир, который сейчас казался мне грязнее обычного. Я бранил себя изнутри за то, что не смог вернуться, что наложил пятно на всех родных, близких, в том числе и на самого себя. Тошно. Совестно. Стыдно. Дерьмово. Я все это уже говорил, но чувства, поглотившие меня с головой, казались настолько сильными, непреодолимо гнетущими, что хуже себя я в жизни вряд ли когда-либо ощущал. Закрыл глаза. Погряз в ярких красках воспоминаний, в смехе, улыбках и поцелуях, важных голах, забитых в неважных матчах, прогулках по скверам, площадям и кинотеатрам. Но кадры цветной кинохроники грели душу совсем недолго. Мы подъехали к зданию, окруженным высоким забором, и внезапно остановились. Один из мужиков изящно крутил в запястье свой белый пятый «айфон». Мне нужно позвонить Насте. Я в этом был уверен. Спустя долгие мгновения нерешительности, я наконец спросил:
– Можно набрать?
– Схуяли?! – дерзко, повернувшись ко мне лицом, отвечал владелец устройства. – Кому ты собрался звонить?
– Подруге. Я просто скажу, когда суд и все. Больше ничего.
Тот нахмурился. Поведение его выводило меня из себя, но я старался сохранять самообладание. И у меня получилось. На помощь пришел водила.
– Дай ему позвонить, – сказал он. – Ничего лишнего этот парень не ляпнет. А если ляпнет, то пожалеет.
Водила, посмотрел в глаза мои через зеркало. Я кивнул. Мужик протянул мне свой телефон, но тут же резко выдернул его обратно.
– Какой оператор? – спросил он.
Я сглотнул тяжеленный ком. Только бы угадать.
– МТС.
– На, – бросил мужик «айфон» ко мне на коленки. – Только быстро.
Трясущимися пальцами я набирал ее телефон. Подносил к уху динамик медленно. И держал. С дрожью в груди молодой.
– Алло, – послышался ее голос.
Я будто язык проглотил. Вот-вот разревусь, точно голодный грудной ребенок.
– Аллоооо? – произносит она настойчивей. – Кто это? Говорите.
– Насть… – выдавливаю я через слезы. – У меня завтра суд…в Калининском…в час…
Я слышу, как она разрыдалась. Впервые в жизни я его слышу. Этот рев. Настоящий. И боль
– Что же вы наделали, Дим?! – захлебываясь, тянет она. – Что теперь делать?!
– Я не знаю, Насть…я…скажи маме…
Я не смог продолжить. Потому что я сам заревел. Мужики повернулись ко мне. Я положил трубку, чтобы Настя этого не услышала. Затем протянул хозяину его «айфон» и отсел к окну. Прилип к ледяному стеклу своим длинным носом, закрыл глаза и терпел. Терпел, чтобы никому не показывать свою слабость.
Прошло минут пять. Я уже успокоился. Мужики заглушили машину. Перед этим был «кпп», шлагбаум, но это неинтересно. Отдают меня, значит, каким-то дядькам с погонами, в камуфляже, очень схожим с военным, но вместо зеленого цвет был голубоватый. На самом деле, процедуру не обойти никому из преступников, что прошли через задержание. Место, куда меня передавали мужики из «Федеральной службы по контролю наркотиков», именовалось простенько – «ИВС». Изолятор временного содержания. Об этом я узнал на входе от одного из сотрудников. Здесь проводят часы уголовники, ожидая суда по избрании меры пресечения, и сутки, а иногда и недели, талантливые ребята, чьи действия расценивались неправомерно с точки зрения кодекса административного (в нетрезвом виде водили машину, бухали рьяно в каком-нибудь общественном месте – в общем, чаще всего виновата продукция алкогольная). Но бывают случаи и иные. Однако они нас мало интересуют.
Захожу я внутрь с новыми мужиками. Стены всюду бетонные, полы бетонные – обстановка, точно в старом подъезде обоссанном. Один из мужиков сворачивает куда-то, ведет меня за собой. Мы заходим в комнату, напоминающую кладовку. Начинается шмон (это такой вид принудительного обыска, к нему мы еще вернемся не раз).
– Раздевайся, – говорит он. – Из карманов вытаскивай все.
Я начинаю шарить в карманах. Достаю портмоне, варежки…
– Не надо, – отдает мужик с тремя, вертикально идущими по плечу, звездами обратно мне рукавицы, затем велит расстегивать кофту, спускать штаны до колена…
– Трусы тоже снимай, – велит он. – Блять, только не меньжуйся, как девочка.
Я смотрю на него в полном недоумении. Мне явно не по себе. Но трусы снимаю. Смотрю на него и жду. Будешь щупать меня за яйца?
– Десять раз присядь.
Я не ослышался?!
– Присядь, говорю, десять раз! – повторяет он. – Ты не русский что ли?!
Процедура из обязательной резко превращается в издевательски-аморальную. Сначала мне кажется, что он просто хочет поржать надо мною, но лицо его с каждым мигом становилось серьезней, а попа моя все ближе к холодному полу. В итоге я все же присел пять раз, после чего мужик откровенно сжалился и сказал:
– Ладно, хорош. Одевайся давай и за мной.
Я неукоснительно следую всем его указаниям, охотно надевая портки обратно и покидая столь неприятное место уже с пустыми карманами. Мы выходим на коридор. По обеим сторонам железные двери с большими глазками, ничем друг от друга не отличавшихся, пробирающих своим холодом, погружающих в глубины подавленности, тошноты и непонимания. Мужик встает возле самой ближней, вставляет в замок ключи и с диким треском, сопровождаемым невыносимо громким скрежетом, начинает их проворачивать. Дверь открывается, но не полностью. Сверху ее удерживает механизм незамысловатый. Так, что отпиралась она градусов на 45.