Я Пилигрим
Шрифт:
Так я сидел в одиночестве и думал, а вокруг бушевала гроза. Мысленным взором я окинул прожитые годы и не то чтобы нашел ответ, но, по крайней мере, определил направление движения. Из тьмы прошлого выплыла мне навстречу далекая деревушка Кхун-Юам – это в Таиланде, на самой границе с Бирмой. Оглянувшись назад, я понял, что память о ней долгие годы таилась во мне, ждала своего часа.
Места в тех краях, в районе так называемого Золотого треугольника, дикие, и повсюду царит беззаконие. И вот, едва-едва вступив на шпионскую стезю и пробыв всего месяц в Берлине, я внезапно оказался там, на краю мира, среди холмов. Кхун-Юам ничем не отличалась
Официально это место считалось станцией GPS – системы глобального позиционирования, а на самом деле было тайной тюрьмой ЦРУ, частью реально существующего (несмотря на яростные уверения в обратном) американского гулага – здесь, вдали от цивилизации, держали в заключении тех, кого невозможно было легально подвергнуть пыткам у себя на родине.
Случилось так, что один из стражников этой тюрьмы умер при подозрительных обстоятельствах. Обычно такими делами занимался токийский офис, но они были настолько заняты очередным скандалом с китайскими шпионами, что мне неожиданно пришлось покинуть Европу и вылететь на старом турбовинтовом самолете в Мэхонгсон – город, известный под названием Земля Трех Туманов.
Обычно до станции GPS можно было быстро добраться на мотоцикле, но только не тогда, в самый разгар сезона дождей. Пришлось арендовать полноприводную «тойоту» у человека, который, как я догадывался, был местным наркобароном. На этом автомобиле я и направился в Кхун-Юам.
Дорога шла среди живописных гор, и вот наконец я очутился у древнего канатного парома. То был единственный способ перебраться через ревущую реку, уровень воды в которой резко повысился из-за дождей. Берега этого притока могучего Меконга стали местом целого ряда тайных операций и многих бедствий, постигших американцев во время войны во Вьетнаме.
Я вышел из машины, бледный, худой, под глазами темные круги – шутка ли, провести в пути тридцать два часа, – поддерживаемый лишь собственными амбициями и сознанием важности своей миссии. Пока я вместе с торговцами и деревенскими жителями ждал на берегу, наблюдая, как ржавый трос в ореоле брызг тащит к нам плоскодонный паром, буддийский монах в одеянии шафранового цвета обратился ко мне, поинтересовавшись на хорошем английском, не хочу ли я выпить чашечку масала – местного напитка из черного чая, заваренного с добавлением молока и специй. Поскольку в продаже здесь не было ничего, кроме отвратительного тайского пива, я с радостью согласился.
Мы разговорились, и оказалось, что монах, как и я, направлялся вглубь страны. (Официально я числился экспертом Всемирной организации здравоохранения, изучающим эндемические заболевания.) Монах попросил его подвезти, и я не смог отказать. Мы пересекли реку в «тойоте», баржа погружалась, едва держась на поверхности воды, которая перехлестывала через планшир. Ржавый трос толщиной в два дюйма – единственное, что спасало нас от того, чтобы очутиться в одном из самых высоких водопадов страны, находившемся всего в полумиле ниже по течению. Ни одна поездка еще не стоила мне таких нервов.
Когда мы выбрались из узкого прохода – джунгли образовывали нечто вроде полога над нашими головами, – монах пристально посмотрел на меня и спросил, кем я работаю. Поскольку медицинское образование у меня имелось, я прочитал своему спутнику целую лекцию о лихорадке
Поскольку сам он жил в ашраме недалеко от Нью-Йорка, то знал об Америке достаточно много и со знанием дела рассуждал о так называемых легких наркотиках и слишком напряженном темпе современной жизни. У меня возникло ощущение, что разговор со мной монах завел не случайно.
– У вас какой-то загнанный вид, – сказал он напоследок, скорее сожалея, чем констатируя факт, как это принято у буддистов.
Загнанный? Я от души рассмеялся, услышав применительно к себе подобный эпитет, и заявил, что, вообще-то, я из породы прирожденных охотников, а не трусливых зайцев.
– Типичное заблуждение жителя Запада, – тихо произнес монах. – На самом деле, лишившись Божьей милости, каждый человек бежит от чего-то.
Наши глаза встретились. Улыбнувшись, я спросил, уж не собирается ли он агитировать меня уйти в монастырь. Мой спутник в ответ рассмеялся и поинтересовался, не доводилось ли мне слышать, каким образом местные жители ловят обезьян.
Я отрицательно покачал головой:
– Я много чего знаю и умею, но это как-то прошло мимо меня. Видите ли, мы обычно не едим обезьян в Гарварде, разве что на День благодарения или на Рождество.
– Ну так я вам расскажу. Крестьяне прикрепляют цепью к основанию дерева кувшин с узким горлышком и выпуклым днищем. Они кладут на дно орехи и другие лакомства, которые любят обезьяны. Ночью зверушка выбирается из зарослей и сует лапу в узкую горловину. Хватает угощение, лапа ее при этом сжимается в кулак и застревает, не в силах пролезть назад. В результате обезьяна оказывается в ловушке. Утром из деревни приходят люди и бьют ее чем-нибудь по голове. – Мгновение он смотрел на меня, а потом с улыбкой заключил: – Конечно, это не просто история, но притча в духе дзен-буддизма. А мораль здесь такая: если хочешь обрести свободу, расстанься со всем, что тебе дорого.
Я сказал, что и сам уже понял это. История хорошая, но ко мне она в данный момент никакого отношения не имеет.
– Да, пожалуй, – согласился мой собеседник. – Но ничего не происходит просто так, и, возможно, я тоже не случайно встретился на вашем пути. Вы еще так молоды, доктор. Как знать, вдруг когда-нибудь эта притча вам пригодится.
И конечно же, монах был прав: такое время пришло, но совсем не так, как я воображал. Это случилось, когда я сидел той ночью в Женеве, пережидая грозу и размышляя о страшной трагедии в Нью-Йорке, вспоминая, как симпатичная женщина в короткой юбке вербовала самых способных выпускников университета для того, чтобы они защищали свою страну.
Мне всего тридцать один год, и сегодня наша эра закончилась. Я больше не нужен, и вовсе не потому, что я плохой спецагент. Просто нас готовили к танковой войне в Европе, а сражаться приходится с партизанами в Афганистане. И нравится мне это или нет, но история прошла мимо меня.
Я мечтал о том, что в какой-то иной жизни рано или поздно обрету нечто такое, чему даже трудно подобрать название… Наверное, большинство людей зовут это любовью. Бродить с кем-нибудь вдвоем по пляжу и не думать, с какого расстояния тебя достанет снайперская винтовка. Навсегда забыть это ощущение, когда ты начинаешь чувствовать пулю задолго до того, как услышишь звук выстрела. Разве плохо встретить хорошую женщину и обрести наконец тихую гавань?