Я обязательно вернусь
Шрифт:
— Знаешь, какая бабка у нас лечилась? Ее в каждой палате знали. Ну, редкое дерьмо! Валялась три месяца. Первый — вообще не вставала, не ходила, а потом пошла по всем палатам. Каждого больного знала в лицо и по имени. Так вот, шлялась до обеда, потом возвращалась в палату и требовала, чтоб санитарка судно ей поставила и после всего еще и подмыла. Сама не меньше полутора центнеров весом. А ну, подними и поверни такую, если в санитарке полсотня килограмм едва наберется. Ну, кое-как справится наша, попросив помощи у других. А та баба после ужина снова судно просит. Ну, ей сказали, мол, все палаты обошла, почему туалет проскочила, зачем над санитаркой издеваешься? Поимей совесть! Так эта больная до ночи на весь этаж базлала, пока главврач не услышал и распорядился немедленно выписать ее, — рассмеялась Юлька, вспомнив, как увозили больную.
Она никак не хотела уходить из больницы. С самого утра до обеда прощалась со всеми. Говорила, что привыкла как к родным. А мы поспешили все постельное
— Ну, эта без жалоб ушла?
— Она без кляуз напихала всем полные пазухи. Оторвалась по полной программе. И как такие в семье живут? За нею муж с сыном приехали, так заставила их отнести на руках себя до самой машины. И оттащили эту кадушку. Ох, и сочувствовали той родне все наши больные. Думали, что у них геморрой на пятку вывалится, а грыжа и вовсе на ботинки упадет. Она как села в машину, у той брызговики на асфальт легли. Во, колода! Против нее твоя печь детским горшком покажется.
— Разлюбила ты свою работу, — тихо сказала Анна.
— Баб! А за что ее любить? Платят гроши, люди какие лечились, не стоили тепла. Врачи, даже вспоминать неохота, много средь них слабаков и негодяев. Дашь деньги, будут лечить, а коли нет, ну и подыхай. Человечья жизнь никого не интересует. Всем безразлично здоровье людей, все только на словах. На деле элементарного сочувствия нет. Это я тебе говорю честно. Знаешь, как хотелось мне стать медиком. Мечтала, вот буду лечить людей. Каким розовым представляла свое будущее. С гордостью получала диплом колледжа. И училась старательно. Зато уже на первом месяце работы получила разочарование, а вскоре и вовсе стала терять всякое уважение к своему делу. Первыми унижают нас врачи, считают недоучками, позволяют себе окрики, а то и откровенный мат. Цинизм и пренебрежение от врачей познала каждая медсестра. Нас по делу и без причин унижают в присутствии больных. Как после этого мне делать инъекции, если врач минуту назад облил грязью с ног до головы. А мне предстоит делать внутривенные уколы. Как, если дрожат руки и хочется выскочить наружу, выреветься, что и сейчас получила ни за что. И уж какое там желание работать, только и ждешь, когда закончится дежурство и побыстрее уйти домой, в свои стены, где никто не глумится и не высмеивает, — вздохнула Юлька тяжко:
— Я через год пожалела о своем выборе. Ведь, потеряв мечту, потеряла частицу самой себя. Мне было больно. Ведь рушилась сказка детства. И вскоре отказалась от мысли продолжить учебу в институте, хотя отец настаивал. Я оказалась неудачницей и поняла, что медицина не для меня. Но ведь были смелые девчонки! Они сумели увидеть, что медицина не для них и уволились вовремя, не теряя время зря. Одни ушли в торговлю, воспитателями в детсады, в библиотеки и на почту. Они уже давно переквалифицировались, и никто не пожалел о том. И только я все не сыщу свое место, мотаюсь, как дерьмо в портках. Вот и дождалась, что сократили, да еще оговорили, наплели про кучу жалоб. Я знала, защищаться бесполезно, меня никто не услышит и не поймет. Вот ты в Сосновке авторитет. Не только в нашей деревне тебя знают. А вот в нашей больнице, не говоря о медсестрах, даже ни у одного врача нет ни имени, ни уваженья. Все одинаково серые бездари. Может, потому что нет условий и возможностей показать себя, согнула всех ежедневная рутина и безысходность. Потому им не верят люди, ищут таких как ты, заранее зная, что наши врачи не способны на чудеса. А каждому так хочется чуда! Пусть оно маленькое, но как без него? Отними надежду, и человек перестанет дорожить здоровьем и жизнью. А тогда для чего на земле нужны медики? Меня уже не повернуть к ним лицом, у меня погасла мечта. Ее растоптали. Понимаешь, баб? Отняли звездочку из рук, оплевали, испоганили сказку. И на душе, как в мусоропроводе, обиды и грязь.
— Но ведь впереди жизнь, ты только заглянула в ее дверь, а уже дальше ничего не хочешь видеть. Может, только в вашей больнице не заладилось, а в других лучше! Ты ведь не знаешь!
— Спрашивала однокурсников. У иных даже хуже. И тоже убежали, работают где попало. Ни одной мне не повезло. Жаль, что не вернуть время! Куда теперь податься, ума не приложу. Но от медицины отворотило вглухую.
— А ты попробуй себя в знахарстве, — предложила Анна внучке.
— Бабуль, ты смеешься надо мной? К знахарству приучают с детства. Да и не каждому дано такое, как сама говоришь, лишь от Бога дается достойным. Мне такое не отпущено. Ни в чем не везет, — угнула голову потеряно.
— А ты проверь себя. Ведь в том, что приняла за невезенье, немало твоей вины имеется. Я не придумала, сама о том сказала. И не серчай на сказанное, — улыбалась Анна кротко:
— Ты обижаешься на больных, разве это мыслимо? А ведь лечишь! Но, как вижу, не понимала их хворь. Не то лечила. Не узрела самое хворое и не помогла как надо. Нынче у человеков, кого ни возьми, нервы страдают, от них все беды. Так-то вот у старух, и у того мужика. К ним другой подход был нужен. Не спешить с иглой к заднице, а поначалу поговорить, успокоить, дать настоя, заговор сказать. Это никому не помеха.
— Баб! Ты
— И я про то. Зато у меня никто не помер. А у вас? Какое лечение, такой толк. Я всякому человеку свое применяю. Иль думаешь, ко мне все ангелами приходят. Тоже кричат, плачут, ругаются. Все терпеть надо. С больного спросу нет, поначалу его хворь кричит, мутит разум, рвет душу. От того и говорю, вначале успокоить надо человека. Вот ты угомони боль враз. На то заговоры знать надобно. Хворый враз успокаивается и верит тебе, ведь боль угомонилась. Лечение с радостью примет, все, что скажешь, выполнит А с верой леченье помогает быстро. Нельзя забывать о молитве за исцеленье болящего. Без ней тяжко. А ты обращалась к Богу? Сама сказывала, как лечила, иглой чуть не насквозь порола, другого матюками крыла. Да кто так лечит? С больного спросу нет, чтоб он ни сказал. То ни разум, хворь одолела. И врачи глумные, коль больной, бред за истину принимают. Не стоило те жалобы принимать к сердцу, да еще и ругать за них. Ить человек в болезни не соображает, что говорит и делает. Об том помнить надо завсегда. Вот та старуха прокурорская так и ушла с больницы хворой. Каб она вылечилась, не стала б злобствовать, уходя. Здоровый человек — добрый. Он зла не утворит.
— Баб! Ты о чем? Ту каргу принесли на носилках. А ушла своими ногами. Как это не вылечилась? — возмутилась Юлька.
— Ненадолго вы ей подсобили. Скоро опять свалится. Сняли боль, а корень зла не убрали. Он себя не заставит ждать долго.
— Так она старая, понятно, болезней ворох. Ни одна, другая одолеет. Чему удивляться?
— Юлька, вылеченная единожды, с той болячкой уж не придет. А как раньше старики до ста лет жили и правнуков женили? На их свадьбах плясали и пили вровень со всеми, и никакая болезнь не валила с ног. И работали, и правнуков растили.
— Другие люди были!
— Такие ж! Только что жили иначе. А вот ты совсем молодая, а уж вовсе изболелась. Ни сил у тебя, ни здоровья нет. Сама в том виновата. Не поимела в душе тепла к хворым, сама заболела, Бог наказал тебя за злобу и бездушье к людям.
— А почему других не тронул? Они даже больше обижали больных?
— С каждого спросится в свое время, — умолкла Анна и продолжила:
— Жила в Березняках знахарка, Настасьей прозывалась. От бабки своей знанье взяла. Сильной знахаркой слыла серед люду и жила чисто. Никто о ней дурного слова не говорил. Многих лечила женщина. Иных от смерти спасала. И в Бога верила крепко. Без того знахарка не состоится. Так-то вот смолоду деревенский люд досматривала. А тут, как бес попутал. Впала в искушение. Позавидовала на дом соседей, какой они рядом со своею старой избой поставили. Сама Настасья жила в небольшой, но крепкой избе. Ее бабе до скончания веку хватило б. Так нет, захотела она заиметь себе дом не хуже соседского. И до того он запал в душу, что покою не стало. Ночами снился, и вздумала непременно себе такой поставить. А как? Ить единой душой, как все знахари, бедовала. Решила женщина с больных деньги брать за лечение, чтоб новый дом на них поставить. А это большой грех. Ей бы в церковь сходить стоило, обратиться к Господу, чтоб помог, уберег бы от искушенья, но не подумала и стала помогать людям за деньги. Без них отказывалась лечить. Ну, люду к ней шло много. Начал дом расти. Настасья радовалась, глядючи на него. Вот мол, цельные хоромы получаются. А про душу свою запамятовала. Оно и не положено знахарям в богатстве жить. Потому как они слуги Божьи, не должны народ обирать на деньги, а жить тем, что Господь даст. Можно было брать немного харчей, но не боле того, что самой требовалось. Излишки не дозволялись. Короче, Настя, словно глумной сделалась. Помешалась на своем доме. И на третьем году, аккурат в лето, перебралась в него на житье из своей избы.
— А что тут плохого? Она ж тоже человек! — не поняла Юлька.
— Вот так с неделю в ем порадовалась. И даже освятить не успела, забыла верно. А тут гроза случилась. Все деревенские на покосе и Настасья серед них. Покуда она деньги не брала, деревенские сами косили для ней траву на сено. А тут, шалишь, никто не взялся, пришлось самой косить. А при покосе в деревне почти никого не оставалось. На то время ударила молния в Настин новый дом. Покуда она с луга воротилась, от дома одни головешки остались, сплошное пепелище. Вот так Господь наказал. За алчность. Ох, и орала баба с горя. На всю деревню вопила. А Бог, увидев, лишил главного, отнял дар знахарский. Не сумела она лечить людей, глумною сделалась. Так и померла на своем пепелище вскоре. Но и по сей день никто на том месте не строится. Боятся. Говорят, что и теперь не раз видели деревенские, как в полнолуние обходит Настасья, уже покойница, пепелище свое и все воет. По чем она ревет? Грех замаливает иль про дом жалеет, того не расслышали. Сколько лет с тех пор прошло, а даже деревья в ее саду не ожили. Стоят обгорелые, черные, как грех. Как напоминанье всем знахарям, что Господу всякий виден.