Я написал книгу
Шрифт:
Ну, а пришли наши, лагерь разогнали – ничем выдающимся он не выделялся, так – tyrma, если говорить по-фински. Название вполне срасталось с библейским понятием тюрьмы, о чем мог сказать праязык санскрит tyak(tar) – оставляющий, отказывающийся, ну а maa – это, как водится, «земля». Суффикс tar отчего-то всегда тяготел к женскому полу, будто бы в незапамятные времена в тюрьмах сидели одни девчонки. Парни, вероятно, свой преступный промысел искупали смертью.
Наши на разгоне тюрьмы не успокоились, сравняли ее с землей вместе с упокоенными в ней и поехали с песней «Катюшей» дальше карелов освобождать
Так я и добрался до истинной причины «хаосизации» моей родной земли. Эта причина – люди, как те, что в «Нахаловке», так и те, что вне ее. Вот с этими людьми, моими соседями по двору, какими-то знакомыми по городу, ветеранами, экс-комсомольцами, рядовым орущим быдлом, молодой «пепсикольной» поросли, легионом ментов, вездесущими чурками, мне и не хотелось встречаться. Чепуха, конечно, куда ж от них деться-то, не в монастырь же подаваться! Категорично, не в монастырь. Тогда, куда? Да на Кудыкину гору, сиди и не жужжи.
Это я произнес, практически, вслух, когда тихой апрельской ночью возле моей постели возникли два силуэта: женский и детский. Призраки – не редкость в домах, устроенных на местах скорби. Сразу после заселения я уже видел их, даже хотел Лене показать, но не успел. Пришла как-то днем моя мама, тогда еще не совсем старая, помахала какими-то веточками, побрызгала какой-то водичкой, сказала на непонятном языке несколько распевных предложений, и все – не приходили больше призраки, «блазны», как у нас они назывались. Поблазнились – и хорош.
– Что ты сказала такого, от чего духи задушились? – спросил я у мамы.
– Заговор какой-то старый, – пожала плечами она.
– А на каком языке? – попытался допытаться я.
– На бабушкином, – ответила мама и больше мы к этому разговору отчего-то не возвращались.
Блазны ничего не говорили, не вздыхали, не выдыхали, стояли себе, временами сливаясь с мраком. Я подумал про Кудыкину гору, про жужжание, а еще я отчего-то подумал про баньш из моей книги, про демона Геоффа, про настырного капитана Немо. И почему-то вспомнил Черного Человека, виденного Есениным. Литературный вымысел, но до чего же хочется верить в его реальность! Может, стоит об этом исследование произвести и оформить его в книге?
Хотя, пустое все это. «Опыт приходит, года уходят». Последняя мысль была не моей, я повернул голову налево к выходу из комнаты. Там стоял мой Черный Человек, когти его рук царапали мутное стекло двери, глаза, отцвечивающие пурпуром, имели зрачки, как у змеи, и вперлись в меня, несчастного. От его дыхания пар оседал на дверном стекле, постепенно скрывая обнажившиеся в оскале клыки.
«Пора», – сказал Черный Человек, и два призрака, на миг явив перекошенные безумством тронутые тленом лица, бросились на меня, выставив перед собой лишенные плоти кисти рук.
Старший механик.
Я продолжал лежать на траве, когда пришла с
Дел у меня здесь много, но все они сугубо по хозяйству. Траву постричь, альбо снег убрать, кусты обрезать по-художественному, снарядить велосипед, чтобы поехать на речные пороги на рыбалку спиннингом, лыжи, опять же устроить, чтоб на трассу-лыжню выбраться. Как-то по иному работать и получать за это деньги в этой стране мне нельзя – закон такой, мать его в европейское дышло.
А строгая девица со мной не разговаривает, жжет меня строгим взглядом, когда я, повесив язык на плечо, проезжаю мимо со спиннингом наперевес. Здоровается в ответ, да и ладно.
Лена помахала пузырьком с йодом, взбалтывая, и поинтересовалась:
– Куда она тебя цапнула?
– В шею, – уточнил я, продолжая валяться.
Лена вздохнула, осмотрела меня в указанном органе, промокнула ватку и потыкала ею мне куда-то над правым плечом.
– Только укол виден, – объяснила она мне. – Даже жало не застряло. Может, это была не оса?
– Может, – согласился я. – Происки недружественных финнов. Специально обученный робот на микрочипах внедрил мне под кожу маячок. А я его стоптал, как носорог в прерии топчет угли оставленного без присмотра костра.
Я помню о том, что носороги – самые лучшие пожарные саванны. Из юаровской великолепной фильмы «Наверно боги сошли с ума» помню. Лучше «National Geographic», познавательней и веселей.
– А что с моей опухолью? – спросил я, не рискуя шевелиться: пусть йод лучше впитается – ведь это вопрос моей жизни и смерти.
– С какой опухолью? – поинтересовалась Лена.
– Ну, с этой, как его? – попытался вспомнить я. – С отеком Квинке. Там, где жало вывалилось, ужасно опухло. Только глоток бензина спасет несчастного кота.
Словно услышав про котов, прибежал Федя и боднул Лену в ногу. Она подхватила его, доверчивого, и понесла в дом кормить. Через минуту, воспользовавшись увлеченностью нашего хвостатого питомца ягненком с лососем, она пришла вновь и молча поставила рядом с моей головой пиво «Karhu» в количестве одной банки.
Опять оставшись в одиночестве, я почувствовал себя донельзя несчастным. Так сделалось паскудно, что даже вопрос «как жить дальше» становился неуместным. Никак не жить.
«Интересно, куда они поставили этот модулятор?» – интерес был чисто праздным, потому что, знай я даже, где этот проклятый прибор, я бы его не сумел опознать. Специалисты Отдела «Зю» – большие выдумщики. Точнее, специалистки. Суки.