Я люблю
Шрифт:
Стоп, Василек! Чересчур храбро. Я, брат, вприглядку, расчетливо, с опаской буду вкалывать.
— Рисковать жизнью ради ужина? — злится богомольный Тарас. — Да пропади он пропадом! Не выпендривайся, Васька!
А это тоже чересчур. Не устраивает. Рискнем! И ради ужина, и ради домны, и ради Лены.
Даю протяжный сигнал, сдвигаю рычаг и на самом малом пару иду к устью станции. Рядом с выходными стрелками, на запасном пути, под защитой крутого откоса в затылок друг дружке притулились близнецы моей Двадцатки: Тройка,
— А почему эти стоят, Вася?
— Такая у лоботрясов доля. Не понял? Могу и совсем разжевать и в рот покласть. Один гавкнул «а», другой сейчас же промычал «б».
— Ну и разжевал! Кто сказал «а»?
— Новенький баламутчик. Атаманычев Алешка. Не желает соваться в пекло поперед батька.
Одно за другим раздвигаются окна лоботрясных паровозов. Машинисты Кваша, Белобородов, Воронов, Штанько, Синеглазов смотрят на меня настороженно. А я им улыбаюсь.
Где же Атаманычев, новый водитель Шестерки? Стыдно на глаза мне показаться?
В узкое пространство между моей Двадцаткой и остальными паровозами вихрь пробивается только краем крыла, не мешает видеть и слышать. И дождь здесь терпимее.
— Добрый вечер, ребята! — во весь голос кричу я и срываю с головы кепку.
Обезоружился, не собираюсь своих товарищей шапками забрасывать, но они хмуро поносят меня молчанием.
— Здорово, молчуны! — говорю я.
Теперь не раскроет рот только чучело.
— Здорово, если не шутишь, — откликается Кваша, один из самых работящих и неговорливых машинистов на горячих путях.
— Да разве с вами, такими серьезными и строгими, можно шутить? — говорю я.
— Можно, но куда тебе... Шутило притупилось!
Голос у Кваши густой и вязкий, а лицо до самых глаз заросло щетиной. Он дважды в месяц, после получки и после аванса, на похмелье цепляется, как репей, ко всем и каждому. Если бы вчера не получил аванс, не бузотерил бы теперь.
Вася Непоцелуев толкает меня, подначивает:
— Чего ж ты молчишь? Дай горлопану сдачу!
Отодвигаю его в сторонку и продолжаю мирную беседу:
— Пошли вниз, ребята!
— Не привыкли мы по низинам ползать, — откликается Кваша. — Горную высоту любим.
Прорвало и его единомышленников:
— Куда ты лезешь, Голота?
— Жизнь надоела? Выслужиться надо?
— И выслужиться хочет, и ударный рублишко раздобыть, и перья нам вставить в одно место.
— Дохлому и ударные припарки не помогут.
Злится на меня братва поневоле. Сами себя в тупик загнали. Новичок Атаманычев не потащил в бурю вертушку потому, что не знает дороги. Кваша — человек бывалый, не из робкого десятка, но поддержал молодого машиниста. Воронов, Штанько и Семиглазов тоже склонили головы перед неписаным законом круговой поруки.
— Куда, спрашиваете, лезем?.. — говорю я без всякого раздражения, даже весело. — По украинскому борщу
— А костью, той, что в борще, не подавитесь? — усмехается Кваша.
— Герою море по колено!
И все машинисты хохочут.
Горько на душе, всерьез хочется поговорить с моими товарищами. Не геройствую я, хлопцы. Боюсь бури, боюсь крутого спуска. А что делать? Труса праздновать?
Я в одну сторону тяну, они в другую.
— Такая буря! Пожалей себя, самоубивец, если машины не жалеешь!
— Хватит вам попусту языки трепать! — потребовал Кваша. — Не слышит вас Голота. Партейный он. В членах состоит. Ясно теперь, почему огонь горячий? Чистки боится, вот и лезет поперед батька в пекло.
Обидно. Над чем зубоскалит? Да, боюсь! И не стыжусь. Партийные и беспартийные скоро всенародно взвесят мою работу на самых строгих своих весах. Затопают ногами, зашикают на меня люди, если окажусь легковесным. Да, я хочу быть чистым, отважным, достойным ленинцем. Оттого и лезу в ураганное пекло. Боюсь, а лезу. Что ж тут плохого?
Толкаю рычаг, и Двадцатка, отдуваясь паром, проходит мимо говорливых, насмешливых и осторожненьких.
Снова завыли ветры. Целая тысяча воздуходувок ревет.
Машинист Шестерки так и не показался в окне.
Составитель Вася Непоцелуев покуривает и ехидно поглядывает на меня.
— Знаешь, Сашко, кто ты? Из-за угла мешком прибитый. Лунатик!
А это чем плохо? Лунатик!.. Откуда ты, Голота? Не от мира сего. От лунного света, от соловьиных песен, от чудо-города Магнитки!..
Стрелочник выскочил из будки, перекинул тяжелую гирю балансира, дунул в рожок, разрешил нам двигаться назад, к вертушке. Ветер с дождем кидался на него, пригибал к земле. И нам достанется, когда начнем спускаться!
Вклиниваемся паровозным замком в вагонный. Маневр окончен.
Вася побежал за жезлом. За две минуты смотался на станцию, туда и обратно. Сует мне в руки жезл. Поехали!
Осторожно трогаю. Паровоз уверенно взламывает железной грудью темноту, бойко пересчитывает рельсовые стыки, гудит, свистит, трезвонит в колокол. А машинист облизывает сухие губы. Страшновато!
Еще раз прохожу мимо тупичка, где загорают ребята. Они торчат в ярко освещенных окнах. Все лица хмурые, злые. На тот свет меня провожают товарищи.
Сближаюсь с Шестеркой. Теперь и новичок не прячется. Тоже в окно высунулся. Тот самый, утренний наблюдатель с зарубкой на переносице.
Пересиливая бурю, кричит:
— Счастливой дороги!
Насмехается? Каркает? Пусть!
— Давай следом! — отвечаю я.
Он еще что-то выкрикивает, но я ничего не разбираю.
Выхожу на семафор, на простор. Смерчи, ввинченные один в один, как матрешки, пересекают пути, шагают через высоковольтную линию. Воздух насыщен песком, толченым стеклом.