Я, Легионер
Шрифт:
— Сегодня вечером я устрою вам настоящий пир, ребята. Я спрятал две большие бутылки вина, поэтому будем праздновать должным образом по старым традициям.
Этим жестом Кормье хотел выразить нам свою признательность, и мы снова почувствовали, что наш взвод — это наша семья. Все были в приподнятом настроении, так как наконец ощутили себя успешно возвратившимися воинами. В нас не стреляли, но мы были в пасти льва и вернулись целыми и невредимыми, так что мы, в самом деле, выполнили свою миссию.
Наконец, мы добрались до места ночлега и приступили к организации пира. Капрал-механик начал сдирать кожу с коз, а мы собирали ветки для костра. Мы вышли из песков, и теперь вокруг можно было найти какое-нибудь мертвое
Настала очередь Кормье поднять тост:
— Pour La Poussiere!
Кружки нужно было выпить до дна, чтобы избавиться от пыли в горле. Эти древние традиции мы проходили в Кастельнодари и теперь применяли их на практике. Разница была лишь в том, что в Европе вино служило нам для борьбы с холодом, в то время как на окраине пустыни оно зажгло боевой пыл и довело нашу кровь до кипения. Мясо было восхитительно нежным и сопровождалось кружкой-другой вина, налитого Кормье.
Вдруг началась стычка. Наш фельдшер-украинец с двумя унтерами стали растаскивать Волыньского и Семеняка, которые поссорились из-за какой-то ерунды. На моем конце стола все было спокойно, пока сидевший напротив меня румын не взял мою металлическую вилку. Он был явно обижен и не забыл наш спор накануне.
— Эй, ты, что-то не так! — закричал я ему. — Не трогай то, что не твое!
— Ты не прав! — ответил он мне молодцевато. — Ты говоришь с капралом, и единственное право, которое у тебя есть, выполнять мои приказы.
Я вскочил, выхватил вилку из его руки и положил ее в металлическую кружку. Потом я получил удар по голове, от которого помутились мои мысли, но моя кровь вскипела, и я пнул его в живот. Этим быстрым ответом я в мгновение ока прекратил драку. Он попытался наброситься на меня снова, но на этот раз мне удалось поймать его руки и удержать их, до того как я получил сильный удар. Я подставил ногу и бросил его на землю. Я думал, что он испугался, но он был неутомим, в его пьяных глазах были лишь гнев и ненависть. Он вскочил и снова бросился в атаку.
За эти несколько месяцев вблизи войны мы были постоянно готовы отправиться в кровавое сражение, и в тот день от вина мы расслабились, что почти привело к массовой драке. Я собирался в очередной раз пнуть румына, как Пешков встал между нами и взял на себя мой пинок. С другой стороны украинский врач получал предназначенные мне удары румына. В тот день наш фельдшер заслужил Нобелевскую премию мира. Он неоднократно предотвращал и небольшие драки, и массовые побоища.
Ужин был окончен, Кормье приказал убрать со стола и погрузить все обратно в грузовик. Вино накалило страсти, и все были готовы броситься в драку из-за самой малой мелочи. Кормье понял, что выбрал не правильное время для пира, и прекратил праздник.
Пока мы грузили металлические ящики с боеприпасами, служившие столом, страсти утихли, и все начали работать сообща. В какой-то момент, однако, капрал-механик, притворяясь, что не видит, оттолкнул меня назад. Я ответил
— Твой лоб, смотри, большая рана!
Все изменилось в считанные секунды, не враг стоял передо мной, а озабоченный моим состоянием товарищ. Румын продолжал кричать: «Пешков, доктор Пешков, проблема!»
— Ничего! — крикнул я и потянулся ко лбу, но когда я пощупал череп от левого глаза до макушки, снова закружилась голова, и ноги подкосились…
Я потерял сознание или из-за психического шока, или из-за удара, или из-за потери крови. Откуда-то издалека я услышал голос фельдшера Пешкова:
— Мы должны сделать вливания, он теряет много крови. Йорданов, иди сюда, поговори с ним по-болгарски! Не давай ему спать! — кричал украинец тревожно.
Мой земляк стоял рядом со мной и начал говорить мне что-то, но у меня не было сил сосредоточиться на его словах. Пешков вернулся с инструментами и сердито сказал Йорданову:
— Спрашивай о чем-то конкретном, чтобы он отвечал, пока я буду зашивать рану.
— Что случилось, брат, я думал, ты уже измолотил этого румына?
— Все в порядке! — сказал я ему. Каждое произнесенное слово стоило мне невероятных усилий. — Скажи им, я просто упал с грузовика во время разгрузки.
— Слишком поздно. Кормье всерьез заволновался. Все уже знают о твоей драке с румыном, и состояние у тебя плохое. Но у тебя останется классный шрам.
— Спроси его, когда он родился! — воскликнул Пешков нервно.
— Так из-за чего вы дрались? — продолжал по-болгарски Йорданов.
— Из-за вилки.
— Бля, так драка из-за вилки!
Впервые я понял, что мы действительно подрались из-за глупой вилки. Я был готов драться до смерти во имя какой-то сомнительной чести. По своей сути это было очень плохое стечение обстоятельств. Во мне все еще бурлило желание встать и продолжить драку, но я вспомнил тревожный взгляд румына, который ударил меня, и смутился. Я мог бы сдержать свой гнев или просто простить. Все решится в тот момент, когда мы снова встанем друг против друга.
— Когда он родился? — снова спросил Пешков.
— Может быть, он не знает, — пошутил Йорданов.
— Так, вероятно, он был без сознания, — украинец заволновался и влил мне в рот лекарство. — Нужно вызвать вертолет.
Это были последние слова, которые я услышал, после чего голоса стали отдаляться, и я уже видел сон. Во сне я свободно летел над пустыней, наслаждаясь огромными песчаными дюнами, но вдруг проснулся от звука мощного двигателя. В самом деле, я летел, но все вокруг было темно. Я не знал, было это сном или явью. Я попытался встать, но голова была тяжелой, как будто из свинца. Я вспомнил о драке с румыном, потянулся ко лбу и нащупал огромную повязку. Это успокоило меня, но когда я коснулся черепа, то понял — мне не снилось. Я был в вертолете рядом с полковником, и надо мной стоял военный врач.