Я, инквизитор. Башни до неба

Пекара Яцек

Я, конечно, не собирался сидеть среди всего этого беспорядка и вони, так что я вышел из дома – присел на лестнице, только сперва приказав стоять у двери новобранцу из городской стражи, который нас сопровождал. Инквизиторы, даже столь неопытные, как я, привычны к виду крови и всяческим запахам, производимым человеческими телами и жидкостями, из него выпущенными, но это не значит, что мы должны были наслаждаться подобными зрелищами или запахами. Тем более что я был благословлён, или, может, лучше сказать: проклят чрезвычайно

чувствительным обонянием.

На ступеньках, выходящих на узкую улочку, я чувствовал себя ненамного лучше, чем внутри. Горячий, влажный воздух, казалось, облеплял всё тело невидимой, спирающей дыхание в груди, плёнкой, а состоящая из мусора и нечистот слякоть сохла под лучами солнца. Сохла, и при высыхании невероятно воняла. Повсюду вокруг летали полчища жирных мух с зелёными брюшками и блестящими крыльями. Жужжание которых, казалось, сводило меня с ума. Я уже раздумывал, не вернуться ли мне в комнату и предпочесть компанию мёртвой женщины, когда ко мне подошёл коренастый пожилой мужчина. Его окаймлённая венчиком седых волос потная лысина блестела на солнце.

– Я – отец, – тихо сказал он и посмотрел на меня взглядом побитой собаки.

– Поздравляю, – ответил я иронично. – Но это, наверное, повод для гордости, а не для сожалений? – И вдруг я понял, что совершил оплошность. Я вскочил с лестницы. – Вы отец этой девушки?

Он кивнул головой.

– Елизавета. Её звали Елизавета, – сказал он глухо. – Елизавета Хольц.

Ну, мало того, что девушка была любимой служанкой хозяйки, так она ещё и её тёзка. Плохо. Маркграфиня фон Зауэр действительно могла иметь к делу особое отношение, а это означало, что она особо внимательно будет следить за работой нанятых инквизиторов. Тем более что мастер Альберт вытрясет из неё целое состояние.

– Мне жаль.

– Хоть глаза ей закрою для вечного сна.

Я предпочёл не говорить ему, что с этой целью не стоит входить внутрь, поскольку у его дочери не только нет глаз, но и в принципе вообще нет теперь лица. Я решил, однако, что это было бы, по меньшей мере, неделикатно, и, в конце концов, даже если не чувствуешь особого уважения к человеческой скорби, то не стоит хотя бы проявлять демонстративное пренебрежение.

– Нельзя, – сказал я твёрдо. – Извините, но это приказ сиятельной госпожи маркграфини.

Он заплакал. Беззвучно. Не всхлипывал, не причитал, не рыдал. Просто по его измученному морщинистому лицу начали течь крупные, как горох, слёзы. Одна за другой, словно били из того источника, над которым плакала Ниоба, когда боги соизволили сойти на землю и истребить её потомство.

– Моя маленькая девочка, – прошептал он наконец. – Свет моих глаз. Единственный смысл жизни.

– У вас нет других детей?

– Были. Были, но умерли во младенчестве. Она одна у меня осталась. Такая милая, такая добрая, такая красивая...

Я взял старика под руку.

– Идёмте со мной, пожалуйста, –

попросил я. – По желанию достойной госпожи маркграфини я веду расследование по делу о смерти вашей дочери. Помогите мне, пожалуйста, чтобы я мог поймать и судить зверя, который с ней это сделал.

Он дал мне отвести себя к ближайшему трактиру, хозяин которого поставил перед дверью, на полном гниющих отходов дворе, два стола и две скамейки. Мы присели.

– Кто мог это сделать? – Спросил я без предисловий. – Вы подозреваете кого-то? Может, она жаловалась вам на какого-то мужчину? Может, у неё были враги?

– Откуда у Лизоньки могли взяться враги! – Он даже не возмутился, а просто удивился. – А мужчины? Они провожали её глазами, как собаки кость. Это правда. Но она была добродетельной девушкой. Я хорошо её воспитал. В уважении к законам божеским и человеческим.

Ну что ж, подобным образом чаще всего думают родители о любимых детях. И часто только трагические события сдирают им пелену с глаз. Возможно, именно так и было в этом случае, но, может быть, Елизавета действительно была недосягаемым идеалом красоты, благородства и невинности. А может, как это обычно и бывает, истина лежала где-то посередине?

– Вы знаете, с кем она дружила? Был ли у неё жених?

– Я говорил ей: «Не иди ко двору. Человек должен знать своё место, а твоё среди равных, а не среди больших господ», – не ответил он на вопрос. – Но она только смеялась. «А может, какой-нибудь дворянин полюбит меня и на мне женится?», – говорила она. «Может, у твоих внуков будет герб, папа?»

Да, да, вот мечта большинства девушек из прислуги. Однако чаще всего эти иллюзии лучшего будущего заканчивались небольшим уважением и большим пузом. Хотя из этого правила бывали, конечно, исключения.

– У неё была подруга? Она любила кого-нибудь? Кто-то её любил?

– Если родился в хлеву – живи в хлеву, родился в стойле – живи в стойле, родился в гнезде – живи в гнезде. Но если свинья залезет в гнездо, то крылья у неё от этого не вырастут. Да и летать она не научится.

На самом деле я люблю людей, отвечающих на задаваемые им вопросы, а не игнорирующих меня и рассказывающих побасёнки, достойные деревенских дурачков. Я понимал, что смерть дочери потрясла мужчину, но, поскольку раньше другие его дети уже умирали, он должен был уже быть более закалённым.

– Господин Хольц, – сказал я более резким тоном, – соблаговолите ответить на мои вопросы.

Он посмотрел на меня, испуганный, словно забитая дворняга, которой погрозили палкой.

– А вы что-то говорили? Я не расслышал, простите.

– Я спросил, были ли у неё друзья. Может, жених? Может, кто-то ей заинтересовался?

– Все ей интересовались, – вздохнул он. – Слетались, как пчёлы на мёд. Как бы я хотел иметь хотя бы её парсунку, хотя бы малюсенькую, на память... – Он снова заплакал.