Я и Мы

Леви Владимир Львович

Па массовых сеансах среди сомнамбул чрезвычайно редко оказываются люди старше пятидесяти, особенно мужчины, хотя в зале их может быть много. Засыпают, конечно, но не то. Почему? Вялость механизма непроизвольного прогнозирования? Снижение подвижности психики? Недоверчивость? Подсознательный страх оказаться на сцене в «несолидном положении» перед молодежью? Вот уж чепуха, эта солидность!

У старика падает восприимчивость, и ему сама природа велит не учиться, а учить самому. В его психике плотными слоями осели внушения целой жизни, они стали его самовнушениями. Кажется, что внушаемость у старика отсутствует, что он живет только самовнушением. Но это не совсем так.

Внушаемость у него все-таки остается, только она становится узкой. Она определяется колеей его заскорузлых самовнушений. Старик в этом смысле близок к шизоиду. Ему можно внушить многое, если точно попасть «в струю». Я имею в виду, конечно, старика не по хронологии, а по психическому, душевному возрасту.

Однородность состава всегда повышает внушаемость. Соединяй и властвуй. Может быть, собрав в аудитории исключительно пенсионеров, можно было бы некоторых из них перевоплотить в юношей. Кстати, старики ведь ощущают себя стариками только в присутствии молодых, а два старика вместе — все те же мальчики и так же могут задраться.

Итак, начали.

…Самый тяжелый момент, конечно, усыпление. А вдруг, вдруг не заснет никто, ни одна душа? Что тогда делать?.. Довольно гнусное ощущение, когда, изо всех сил вживаясь в формулы, произносишь слова внушения и вдруг видишь физиономию, у которой ни в одном глазу… Другую, третью…

Найти глазами того, кто засыпает, и вести сеанс как бы для него одного… для себя…

…На сцене шестнадцать усыпленных. Хватит… Спят еще в зале, там и тут. Там и тут поднимают руки, зовут… Довольно. Надо посмотреть, кто здесь.

— Сон. (Хорошая каталепсия.)

— Сон. (Будет хорошо двигаться, пластический тонус.)

— …А это что такое? (Шутник, симулянт — вижу, дрожат веки да и руки тоже… Все же страшно…) — А ну-ка открыть глаза… То-то… назад, на место…

Я не сержусь: антивнушаемость. Но притворяться надо квалифицированно, как тот ученик знаменитого психиатра Эскироля, который на одном из занятий изобразил эпилептический припадок. На предыдущем учитель говорил, что такой припадок симулировать невозможно. Когда ученик с внезапным страшным криком упал и изо рта его показалась пена, Эскироль испугался, велел его удерживать и стал говорить о том, как коварна болезнь, как она не щадит никого, в том числе и врачей. Вдруг ученик прекращает припадок, улыбается и встает… Но это был исключительный, высокоталантливый случай. Ученик этот впоследствии стал выдающимся психиатром.

Притворяться же загипнотизированным трудно потому, что само притворство есть отчасти гипнотическое состояние, и чем более талантливое, тем в большей мере. Ведь границы между гипнозом и самогипнозом так же размыты, как между внушением и самовнушением. Внутренняя подоплека, субъективная рефлексия, может быть разнообразна: «…я могу не делать этого, но делаю просто так, чтобы посмотреть, что получится»; «я делаю вид, что подчиняюсь»; «мне безразлично, что делать…» Где граница между всеми этими экивоками и простым: «мне хочется делать так», «не могу так не делать»?

Пятнадцать все-что-угодно.

— Внимание! Все спящие меня слышат. Все слышат только меня. Контакт только со мной. Все бодры. Всем открыть глаза.

Открыли глаза тринадцать. Двое продолжают спать — летаргическая форма… Теперь работать легко, все в наших руках — нужны только воображение и энергия до конца сеанса. Ориентировка, импровизация…

Внушением полного сна или временной глухоты можно целиком отключать сомнамбул, переводить их в пассивность и рассказывать зрителям о механизмах их состояния. Но вот сомнамбулы уже с упоением танцуют твист под мой аккомпанемент,

и зрителям завидно, и хочется присоединиться, и не верится, что веселые, возбужденные люди глубоко спят. А теперь страшно, потому что упоительный твист продолжается в мертвой тишине, под галлюцинаторную музыку.

— Стоп! Так и остались!

Все каталептически застывают в позах, в которых их застигло внушение. Кинопленка остановилась: замороженный твист.

…Освобождаю.

— Пусть теперь каждый займется своим делом. Вы, девушка, вяжите сиреневую кофточку. Вы — чистите картошку. Вам, товарищ, три года, поиграйте в песочек… Вы соберите букет цветов на этой поляне. А вам в руки скрипка, вы скрипач Давид Ойстрах. Играйте.

Молча, пластично, галлюцинаторно… Какие тонкие, изысканные движения, а ведь он, может быть, и не держал никогда скрипки в руках. Но, конечно, видел скрипачей. Как вдохновенен в его руке невидимый смычок…

— Вы раскидистое дерево, роскошное, ветвистое. — (Непередаваемое выражение лица… Руки раскинуты… Чуть покачивается.) — Теперь идет сильный дождь, ветер… Ветер… — (Что делается с ее руками, так трепещут листья!)

— А вы неандерталец, пещерный человек. — (Лицо приобретает суровое выражение.) — Возьмите-ка эту дубину. Вон видите, там в ложе сидит тигр. Теперь будьте мужчиной.

Бросается, замахивается, в ложе шарахаются. К счастью, дубина галлюцинаторная.

— Спокойно, все в порядке. Тигр смылся. Теперь вы можете подойти к вашей подруге. Вот она. — (Бородатая подруга в джинсах довольно-таки индифферентно реагирует. Летаргическая жена.) — Ну ладно, такая жена вам ни к чему, лучше быть холостым и свободным охотником на пещерных медведей. Сделаем ее невидимой, переведем в отрицательное пространство. Теперь идите сюда. Сюда, сюда… — (Пытается пройти сквозь бывшую жену, ведь он уже не видит ее.) — Идите сюда: сон…

— Вы будильник. Я вас завожу… завожу. Зазвоните через восемь минут.

— А с вами, молодой человек, у нас будет особый разговор. Сейчас благодаря гипнотическому перевоплощению вы станете другой личностью… При слове «четверг» станете Линдоном Джонсоном, президентом Соединенных Штатов.

Гул возбуждения…

— Тише. Четверг.

— Юрка! — отчаянно кричит кто-то из зала, наверное, приятель.

Бесполезно, Юрки уже нет. Президент Джонсон отвечает на вопросы корреспондентов. Из зала несутся вопросы один другого каверзнее. Нет, вы только послушайте, как ловко он выходит из положения.

— Сколько вы расходуете на вооружение?

— Много… Об этом вы лучше спросите у министра финансов или у министра обороны.

— Сколько у вас детей?

— Спросите об этом у моей жены.

— Какое ваше любимое времяпрепровождение?

— Играю в гольф на моем ранчо в Техасе. (Молодец, читает газеты, но, кажется, немного перепутал с Эйзенхауэром.).

Но вот деваться некуда:

— Когда кончится война во Вьетнаме?

— Видите ли… По-видимому, никогда. Во всяком случае, пока я президент, война будет продолжаться.

Дзинь!

— Что такое?.. Ах, это будильник зазвонил… На минуту раньше…

— Ну вот что, теперь поиграем в футбол (галлюцинаторным мячом). Галлюцинаторный пинг-понг, и ракетки, и стол, и шарик… (Посмотрите, как отчаянно режется президент с Давидом Ойстрахом.)

— Сели на велосипеды! Поехали! Кто быстрее?!

Ух как разухабисто президент жмет педали… Галлюцинаторные… Обходит… обходит неандертальца… В зале хохот. Надрыв. Над этим посмеяться не грех, это отдых.

…Но развлечения развлечениями, а на сцене действительно возможен серьезный эксперимент. Социально-психологический.