Я был аргонавтом

Шалашов Евгений Васильевич

— Возьми в подарок, — протянула девочка-кентавресса кожаную сумочку с завязками, вроде кисета. — Повесишь на пояс, пригодится.

Что да, то да. Карманов-то нет и сумка, под всякую мелочевку, очень нужна. Тот же электрон — подарок маленькой богини, у меня был завязан в уголок хитона. А хитон кентавры выстирали, даже подшили и теперь он не напоминал половую тряпку, как три дня назад. И янтарь отдали, наказав отыскать ему более надежное место.

— Спасибо тебе, — улыбнулся я девчонке, не зная, как нужно прощаться. Не то руку пожать, не то еще что-то.

Еще хотелось спросить — прошло ли пузо у конопушки, но постеснялся.

— Тебе все ждут, — сурово напомнил старый кентавр. — И мы, и они.

По интонациям звучало — проваливай. Я просто махнул рукой и бросился в море догонять корабль.

— Саймон, так как в плену-то было, расскажи? — не унимался Гилас.

А что рассказать-то? Меня три дня держали в сарае, исправно кормили ячменной, гороховой и овсяной кашей, по вечерам выдавали шматок мяса, размером с кулак. Спал днем и ночью (а что еще делать-то?) и едва не подох со скуки. И всех развлечений, что три раза в день отводили в тростниковый домик, напоминающий дачный сортир, только побольше. Все-таки, «удобства» создавались не для людей, а для кентавров.

А мне хотелось посмотреть, как живут человеко-кони, как устроены их жилища, есть ли у них инструменты, какие металлы используют. Может, они уже вовсю железо куют, пока в Элладе пробавляются бронзой?

— Гилас, давай я потом расскажу, а? — попросил я юнца. —Когда настроение будет получше.

Ну, не хотелось мне сейчас ничего говорить.

— Саймон, ну расскажи, ну пожалуйста, — заканючил сосед и напарник, а потом принялся шантажировать. — Ты же знаешь, что если я чего-то прошу, то ни за что не отстану. А бить ты меня не станешь, ты добрый.

Вот ведь, чем отливается моя доброта. Другой бы на моем месте треснул парнишку в ухо, вот и все. А тут, понимаете ли, просыпается во мне бывший педагог, которому вдолбили, что бить детей непедагогично. Нет, пусть педагог спит.

— Бить не стану, а сразу убью, — пообещал я.

— Как ты меня убьешь, если мы с тобой плечом к плечу сражались? — развеселился Гилас. — За убийство соратника на тебя эринии налетят, а Харон через Стикс на другой берег не повезет, станет твоя душа по земле мыкаться.

Когда это мы сражались плечом к плечу? Или он имеет ввиду, что мы с ним вместе укрывали Тифия от медных перьев? А это можно засчитать за сражение? Хм... А ведь он прав.

— Да я лучше мыкаться стану, чем потом вместе с тобой Елисейские поля топтать буду. Явишься в Аид, а там ты. Ужас!

— Саймон, ну хотя бы что-нибудь расскажи и я отстану. Скажи, а кентавры очень злые? Они тебя съесть хотели или просто убить?

— На расстрел меня каждый вечер водили, — брякнул я, чтобы Гилас отстал. Но парень не унимался:

— Как это, на расстрел?

— А просто, — пояснил я. — Ставили меня в чистом поле, а кентавры становились кругом и расстреливали из луков. Так вот, по две дюжины стрел каждый изводил.

— Вот ведь, гады какие! — возмутился Гилас. — Небось, всего стрелами истыкали? Бедненький.

Мне стало

неловко. Меня и так на «Арго» теперь все жалеют, а Ясон стесняется в глаза посмотреть. Как же, послал товарища на верную гибель и чудо, что он живой вернулся. Перво-наперво, все пытались меня накормить и, едва ли не каждого из парней была припасена какая-нибудь вкусняшка — кусок жареной баранины, рыба, запечённая в глине, горсть лесных орехов. Но всех перещеголяла Аталанта, притащившая мне миску спохлебкой, умудрившись сохранить ее теплой. И что тут делать? Пришлось все съесть, несмотря на то, что на рассвете завтрак был сытным. Но если меня еще и Гилас начнет жалеть, то точно, сам выброшусь за борт.

Спереди донесся хохот Геракла. Раньше бы я сказал, что наш полубог ржет, как кентавр, теперь не скажу. Не слышал я за три дня ни хохота, ни ржания. Стало быть, ржет, как Геракл.

— Саймон, хватит парню башку дурить, а у него она и так дурная, — обернулся ко мне Геракл. — Он же поверит, а потом начнет всем рассказывать, как аргонавтов расстреливали, а народ станет слушать и думать — как такое возможно? Не то кентавры такие дураки, не то аргонавты врут.

— Геракл, а чего ты все время смеешься-то надо мной? — обиделся юнец. — Ты бы лучше Саймона пожалел, его целых три дня подряд убивали. А как ты воскресал-то?

Геракл, издав утробное рычание, обернулся в сторону Гиласа:

— Слушай, ну ты же царский сын, а тебя из лука стрелять учили?

— Конечно! — вскинулся Гилас. — Я в шишку сосновую попадал с тридцати шагов.

Для меня попасть в шишку с тридцати шагов — это верх стрелкового мастерства, но наш старший товарищ так не считал и отозвался на похвальбу презрительным «Кхе», потом спросил:

— Но ты же не только сам должен уметь стрелять, но и лучников расставлять, так?

— Не, чего мне их расставлять? Да у нас и лучников-то не было, кроме меня с отцом.

Геракл обреченно вздохнул.

— Гилас, что случится, если лучники вокруг встанут, да в одну цель примутся палить?

Юнец задумался, собрав лоб в морщинки, а потом сказал:

— Если все сразу выстрелят, то не только Саймона, но и друг друга перестреляют.

— Ну, наконец-то понял, — выдохнул Геракл.

— Саймон, ты опять надо мной смеешься? — набычился парень.

— Да я не смеюсь, — примирительно сказал я. — Просто, ты пристал, как банный лист к заднице, вот я тебе и сказал, что в башку взбрело.

— А что такое банный лист?

— А это такой лист, что к задницам пристает, понял?

— Не понял, — угрюмо сказал Гилас, наконец-таки обидевшись.

Нужно было сказать про репей, вцепившийся в хвост, так сразу бы понял, зато минут десять тишины нам обеспечено. Ну, команды капитана не в счет.

— Р-аз, кхе-кхе... — пустил-таки петуха Ясон, сорвав голос.

И как это Орфей умудряется петь целый день, подчиняя нас единому ритму? Видимо, это у него профессиональное. Не зря же считается великим певцом. А грести мы и в тишине сможем, не сбиваясь с темпа, наловчились.