Взять живым!
Шрифт:
Ромашкин сдал документы пожилому командиру роты — капитану Телегину, осипшему от курева и простуды.
— За что? — спросил капитан.
Василий рассказал.
— Ну, это шалости. Против наших штрафников вы ребенок. Кстати, будьте с ними осторожны, у них есть свои атаманы, свои законы. Есть в роте и бывшие уголовники.
В Якимовке дома стояли лишь на одной стороне улицы, а на противоположной торчал длинный ряд печных труб, окруженных черными головешками.
Ромашкин пришел в избу, где располагался взвод штрафников, в который его зачислили. После разговора в штабе он с любопытством оглядел своих новых сослуживцев.
Ни кроватей, ни нар в избе не было. Василий нашел свободное место на полу, поставил вещевой мешок к стенке, уселся рядом. Слева лежал молодой симпатичный парень с быстрыми смышлеными глазами, темные волосы расчесаны на ровный пробор. Парень был чистенький, но форма сидела на нем не очень ладно, он напоминал студента, недавно призванного в армию. Справа — пожилой, лысый, с полным ртом золотых зубов: видно отец семейства, какой-нибудь бухгалтер-растратчик или проворовавшийся завскладом.
Когда Ромашкин вошел, все притихли. Помня предупреждение, Василий ожидал каких-нибудь козней, насмешек, розыгрышей и решил: «Это можно стерпеть. Если станут бить, от двоих-троих отмахаюсь. Ну, а в более сложной обстановке обращусь за помощью к командиру роты».
Внешне спокойный, внутренне настороженный, Василий привалился к стене, вроде отдыхал.
— Ты по какой статье? — спросил «студент».
— Что? — не понял Василий.
— Статья, говорю, какая, срок какой получил?
— У меня нет статьи, я по приказу.
— Фронтовик? Давно на передовой?
— Давно. — Василий чувствовал: говорит с ним один, а слушают все.
— За что угодил в штрафную?
— Рыло набил одному дундуку.
— Разве за это сажают? — усомнился парень. — Ты давай не темни. Пришел к нам жить — говори правду.
— Я не вру, тот дундук был старше по званию — капитан.
— А ты кто?
— Я старший лейтенант.
— А до войны, до армии кто ты был?
— Школьник, — простодушно ответил Ромашкин, и окружающие почему-то засмеялись. Он даже не подозревал, что сам себе дал кличку: с этой минуты он для всех стал Школьником, хотя это было очень далекое прошлое.
— Значит, ты домашний, — сказал парень. — А перо зачем носишь?
— Какое перо?
— А вот это. — Парень показал на финский нож, прицепленный к поясу Ромашкина.
— Гитлеровцев бить.
— И приходилось?
— Бывало. — Ромашкин подумал: пора и ему спросить. — А ты за что осужден?
Парень лукаво усмехнулся.
— За халатность.
— В чем ты ее допустил?
— Квартиру обокрал, а шмутки сплавить втихую не сумел. Засыпался. Вот, значит, проявил халатность, промашку дал.
В углу заржали. Ромашкин поглядел туда. Там сидели трое — один коротышка, плечистый, почти без шеи, мордастый, а двое других к Ромашкину сидели спиной, лица их не были видны. Они-то, хоть и негромко, но именно ржали, а не смеялись. Ромашкин никогда не слышал такого смеха у своих разведчиков, хотя шутили во взводе часто.
Коротышка подошел к Василию, привычно и удобно опустился на пол, видно, много пришлось ему сидеть на плоских нарах. Он посмотрел на Василия пронзительными наглыми глазами, спросил:
— Значит, фронтовичек?
— Да.
— Ну-ка, расскажи нам, как воевать
— Мины перед наступлением саперы снимут, проволоку артиллерия разобьет.
— А если не разобьет?
— Тогда сами порвете гранатами, прикладами, шинели набросаете.
— А ты немцев видал?
— Конечно. Я живыми их брал, в разведке служил.
Коротышка быстро взглянул на лысого, золотозубого «отца семейства», тот сделал глазом какой-то едва уловимый знак.
— Идем в наш куток! Про немцев расскажешь… — позвал коротышка.
Вопреки ожиданиям, Ромашкина приняли вполне дружелюбно, только посмеивались над его неопытностью в делах житейских и незнанием уголовных правил.
К вечеру Василий был в их компании своим. Познакомился со всеми. Коротышку звали Николой. Он много раз судился, имел несколько фамилий, последняя была Фомич, при аресте брякнул первое, что пришло на ум. Фомичом воры называли ломик, которым срывают замки, взламывают двери. Кроме разных фамилий у Николы была постоянная кличка Мясник. Его побаивались даже уголовники, потому что Никола без долгих рассуждений пускал в ход нож и на его совести была не одна жизнь даже своего брата вора. Кличку ему дали за то, что Никола ходил грабить квартиры, спрятав топор под полой пиджака, и бил по голове того, кто отворял ему двери, глушил обухом. Последний раз суд вынес Мяснику высшую меру, но его все же помиловали. Отсидев пять лет, он решил воспользоваться тягой людей на фронт, чтобы выйти на волю.
Солдат, похожий на студента, оказался карманником высокой квалификации: он мог в трамвае снять часы с руки, а однажды увел у кого-то с глаз очки в золотой оправе. Звали его Вовка-Штымп — за то, что любил форсисто одеваться. Вовка не был безразличен к своим фамилиям, как Мясник, — он выбирал звучные и оригинальные, судился как Валетов, Солнцев, Трефовый. Очередная его фамилия была Голубой. Под одобрительный смех воров Штымп рассказал, как однажды, чтоб насолить следователю и сбить его с толку, выбрал такую фамилию, которую никто не мог записать.
— Вот пиши, — предложил он Ромашкину.
Ромашкин достал карандаш и блокнот из планшетки. Штымп произнес фамилию — два первых слога в ней были похожи на звуки, которыми останавливают лошадь:
— Тпрутпрункевич!
Василий под общий смех не мог написать такую фамилию.
— Вот и следователь так же. Ох, и помучился он со мной, когда протоколы допроса писал!
— А Голубым ты почему сделался? — спросил Ромашкин.
— Где-то слыхал или читал — кого-то называли «голубой воришка». Понравилось мне это выражение. Ну, однажды засыпался — сумочку у одной тетки раскурочил, а она застукала меня и давай кудахтать: воришка да воришка! Стали составлять протокол: фамилия? Я и сказал: голубой воришка. «Воришку» отбросили, а «голубой» остался.
Заводилой в этой компании оказался лысый «отец семейства». Он держался в стороне, но его слово или жест был решающим. У него была кличка; Вовка сообщил ее Ромашкину шепотом:
— Червонный — у него зубы из червонного золота. Да смотри не назови его так — не любит.
Штрафники звали Червонного Петром Ивановичем, а командир штрафной роты по фамилии — Адивлин.
Петр Иванович неожиданно для Ромашкина отнесся к нему покровительственно, тоже расспрашивал о боях, о немцах, о том, как Ромашкин ходил в тыл.