Взять живым!
Шрифт:
Голый до пояса, он нагнулся над ведром. Ромашкин сразу определил: «Спортсмен. Мышцы на плечах и руках плотные, бугристые».
Караваев, проследив за взглядом Ромашкина, пояснил:
— Гимнаст первого разряда. И с детства сорви-голова. Однажды выхожу из дома, вижу, Женькина мать стоит во дворе, руки сцепила перед грудью, глядит вверх, будто молится. «Что с вами?» — спрашиваю. А она мне: «Тихо». И на крышу дома нашего показывает. Гляжу, а там на печной трубе Женька вверх ногами стойку делает. Мать пикнуть боялась, чтобы не испугать свое дитятко… Ты сейчас-то в форме? — спросил
— Пожалуйста, — с готовностью откликнулся Початкин и, уперевшись в края табуретки, легко вскинул тело вверх ботинками, дотянулся ими до бревенчатого наката.
Гулиев ошалело глядел на гостя. Его изумила не ловкость Початкина, а то, что этот парень встал вверх ногами в присутствии командира полка. Караваев же явно залюбовался Женькой.
— Видал миндал? Силенка есть. Куда же тебя определить?
— В разведчики, — попросил Початкин, опуская ноги на пол. Кивнул на Василия: — К нему вон.
— Не выйдет! — погрозил пальцем подполковник.
— Почему?
— А если убьют тебя, что я родителям скажу?
— Я бы на месте Ромашкина обиделся. Ему, значит, можно рисковать, а меня поберечь надо?
— Погоди, не петушись. У тебя высшее образование, ты инженер — пойдешь ко мне адъютантом.
— Нет уж, дядя Кирилл, в адъютанты не пойду. Лучше назад в особый отдел отправляйте.
— Пререкаешься?
— Я ж пока что не военный, — усмехнулся Женька.
— И то правда! — согласился Караваев. — Ну, ладно, сейчас присвою тебе своей властью звание сержанта и упеку… Куда же тебя упечь? Да, ты же инженер, — значит, быть тебе сапером!
— Ну, это еще куда ни шло! А может, все же в разведку?
— Саперы тоже в разведку ходят. Спроси Ромашкина, кто им проходы делает?
— Саперы, — подтвердил Василий, а сам подумал: «Из Женьки разведчик получился бы».
— Итак, решено: примешь присягу, подучишься кое-чему и будешь вместе с нами бить фашистов.
— С вами, дядя Кирилл! — воскликнул как-то по-мальчишески Початкин, влюбленно глядя на подполковника.
И Василий ясно представил, как этот самый Женька в свои школьные годы с завистью смотрел на красивого соседа в командирской форме, как ему хотелось быть похожим на Караваева!
Гулиев уже поставил на стол тарелки с консервированной тушенкой, свиным салом, копченой рыбой, миски с пшенной кашей и совсем домашнюю хлебницу с крупными, будто топором нарубленными, кусками черного хлеба.
— Давайте, ребята, заправляйтесь, — пригласил подполковник.
Початкин брал еду не торопясь и жевать старался так же медленно. Но по тревожному взгляду, который он устремлял иногда на пустеющие тарелки, Ромашкин понял — парень наголодался. Караваев тоже понимал Женькино состояние и, чтобы не смущать его, повел разговор о делах семейных:
— Отец-то чем сейчас занимается? Мама как?
Женя рассказывал:
— Сейчас все работают. Отец опять на завод вернулся. «Не до пенсии теперь», — говорит. Мама работу берет на дом, белье шьет солдатское. На здоровье не жалуется… У ваших также все вроде бы хорошо. Валерка в школу ходит. Любаша бегает, щечки румяные. Был я у них на прошлой неделе.
— Ладно, дипломат, не выкручивайся, — невесело улыбнулся подполковник. — Понимаю все. Но вот что странно, ребята, чем дальше мы уходим от дома, тем спокойнее на душе…
* * *
Местность здесь была слега всхолмленной. Взгорки в заплатах старой пашни.
Несколько дней лили серые дожди. В бороздах стояли мутные лужи. Неширокая река вздулась и залила отлогие берега. А к вечеру подул вдруг пронзительный ветер, резко похолодало.
На задание разведчики вышли поздно — все ждали, может, потемнеет. Но луна светила так ярко, что вся нейтральная зона просматривалась почти как днем.
Прошли первые сто метров, и Ромашкин понял, что в таких условиях захватить «языка» не удастся.
Немцы обнаружили их на середине нейтральной зоны. Пришлось залечь меж борозд, прямо в ледяную воду. Одежда сразу промокла.
Вражеские пулеметчики — сначала один, а потом и другой — били длинными очередями. Пули шлепались рядом, брызгали в лица жидкой грязью. Разведчики вжимались в лужи до твердого грунта, вытесняя на края борозд глинистое месиво.
Перед глазами Василия внезапно взметнулся столб огня. От взрыва зазвенело в ушах. Несколько таких же взрывов сверкнуло справа. Это уже минометы! Ромашкин дал команду отходить и сам стал разворачиваться в борозде. Рядом раздался негромкий вскрик.
— Кто ранен? — спросил Ромашкин.
— Я, Лузгин.
— Сам ползти можешь?
— Могу.
— Давай отходи первым…
В траншее их встретил озабоченный Люленков.
— Все живы?
— Лузгина ранило. Куда тебя, Лузгин?
— В ногу.
Разведчики были так вымазаны грязью, что сами с трудом узнавали друг друга.
— Ну что ж, — вздохнул начальник разведки, — идите к себе, сушитесь и чиститесь…
На следующую ночь все повторилось с удручающей неизменностью. Не принесла успеха и третья ночь. Луна будто смеялась над разведчиками.
Ромашкина вызвал начальник разведки дивизии Рутковский. Резко спросил:
— Долго вы намерены докладывать «на три О»?
Ромашкин хорошо знал, что значит докладывать «на три О»: обнаружены, обстреляны, отошли. Это был обидный упрек в неудачливости, даже, может быть, в неспособности правильно подготовить и провести ночной поиск. Хотелось возразить Рутковскому, а тот не дал, закончил строго:
— «Язык» должен быть захвачен во что бы то ни стало!
Выручить могло только ненастье. Но, всем на радость, а разведчикам назло, погода установилась хорошая — с теплыми днями и холодными, ясными ночами.