Взрыв

Шестаков Павел Александрович

— Я скот не травил, а вот вы отравляли людей идеологической отравой.

Шепилло снова провел пальцем.

— Попрошу! Я писал фельетоны, и люди знали мое имя. Я боролся там, где можно было бороться. Я тыкал их носом в собственное дерьмо, а вы отсиживались в теплой конторе. И не пугайте меня. Я стоик. Я всегда готов покинуть этот похабный мир…

— После пол-литра вы стоиком становитесь. Стоик!… Пьяница обыкновенный. Набрались и куражитесь.

Это был типичнейший разговор, каких Шумов наслушался вдоволь.

Ничтожная кучка людей, что

связали свою судьбу с оккупантами, жила, а точнее, существовала в особом, странном микромире, в постоянно нервозном, искусственно взвинченном состоянии, лишенном уверенности в себе и в завтрашнем дне, хотя люди эти только и говорили об освобождении, долгожданном избавлении и близкой окончательной победе. Они много пили и, что выглядело нелепым, зло и раздражительно относились друг к другу, хотя в силу обстоятельств, казалось бы, должны были чувствовать себя единомышленниками. Вместо привязанности их объединял стадный инстинкт, особый нюх на «своих», и Шумов понимал, конечно, что, несмотря на постоянные споры, пререкания и даже скандалы, принимавшие порой оскорбительные формы с рискованными политическими обвинениями, Сосновский, не переносивший Шепилло, человека, во многом ему противоположного и им презираемого, не будет в действительности добиваться его гибели, ибо Шепилло в отличие от Шумова — «свой», хотя, разумеется, без колебаний столкнет его за борт, когда корабль станет тонуть и начнется драка за места в шлюпках.

Атмосферу эту удалось уловить и в сценарии, чувствовал ее и актер, которому предстояло играть Шумова и который сидел пока в зале ожидания Одесского аэропорта.

Только что объявили, что рейс его задерживается еще на сорок минут, зато пригласили на посадку вылетающих в Грузию.

В Тбилиси, там все ясно, там тепло, Там чай растет, но мне туда не надо! —

вспомнил он строчку Высоцкого и, вздохнув, приготовился ждать дальше, не особенно доверяя точности последнего объявления…

По сценарию во время пререканий Сосновского и Шепилло в буфет входил Константин Пряхин и делал условный знак Шумову. Тот незаметно выходил.

На самом же деле Шумов ушел, не скрываясь и не по сигналу Пряхина, а открыто, без тайного умысла и совсем непреднамеренно встретил у подъезда также уходившую Веру с большим букетом цветов.

— Господин инженер?

Шумов приподнял фетровую шляпу. Он уже не носил шинель, а был одет в штатское.

— Вы одна?

— Да, я сбежала от немцев.

— И не с пустыми руками? — кивнул Шумов на букет.

— О да! Они все есть восхищен очаровательни фрейлейн Одинцова, — передразнила она своих поклонников со смехом, и Шумов уловил заметный запах спиртного. — Но они мне ужасно надоели.

— Преклонение публики…

— Ах, оставьте! Не говорите книжными словами. Проводите лучше меня. Так страшно ходить одной.

— Скоро это кончится. Победа не

за горами.

Они шли полутемной улицей.

Вера опустила букет.

— Чья победа, Шумов?

— Как прикажете понимать ваш вопрос?

— В самом прямом смысле. Кто победит?

— По-моему, в этом нет сомнений.

Она вздохнула:

— Какой вы осторожный…

— Время того требует.

— А по-моему, наоборот. Время требует смелости, которой у нас нет.

— О вас этого не скажешь.

— Ерунда. Просто на мои выходки смотрят сквозь пальцы. Они не принимают меня всерьез. Бездумный цветок… Это я в одной книжке прочитала. Давным-давно. Не помню, в какой. Теперь я ничего не читаю. Да и что читать? Библию? Говорят, что там все предсказано. Правда, Шумов?

— Я читал Библию в детстве. Вернее, штудировал то, что полагалось по закону божию.

— Вы были отличником?

— Нет.

— Странно. А мне кажется, что вы все знаете.

— Увы…

— Нет, вы знаете. Вы знаете, что с нами будет.

— Этому меня в гимназии не учили, поверьте.

— Не увиливайте, Шумов. Как не стыдно хитрить с женщиной! Оставьте это нам… Скажите прямо: что будет

Она остановилась и схватила его за рукав.

— Вера! Извините меня, ради бога, но вы сегодня выпили чуть больше, чем требовалось.

Ей снова стало смешно.

— Вы просто умора. Конечно, я напилась. И не только сегодня… И не только чуть… Ну, ладно, не буду вас мучить. Не нужно мне ничего говорить. Особенно о том, что будет. Я вовсе не хочу этого знать. Нужно жить минутой. Одной минутой, как все наши… Какое мне дело, что будет потом. Я знаю, что будет. Сказать вам?

Вера наклонилась к Шумову и произнесла шепотом:

— Я постарею. Это ужасно.

Она не знала, что этого не будет.

— И это вы говорите мне, пожилому мужчине?

— Не кокетничайте. Вы не пожилой. Да мужчины и не бывают пожилыми. Вы только страшно чопорный. До тошноты… Но я не верю в вашу чопорность.

— Почему же?

— Мне кажется, под вашим строгим нарядом укрылся малюсенький чертик. Крошечный-прекрошечный. Но он в любую секунду может выскочить и показать всем язык.

— Это комплимент или осуждение?

— Не знаю. Просто мне так кажется.

Они проходили мимо разрушенного дома с темными провалами окон. Внезапно Вера взмахнула рукой и швырнула букет в развалины.

— Мне надоело его тащить.

— Цветы украшают жизнь.

— Я не люблю увядающих цветов. Ведь и бездумные цветы увядают.

— Если вы намекаете на себя, то вам тревожиться рано.

— Браво, Шумов! Какой изысканный комплимент… Но не беспокойтесь. Я не тревожусь. Конечно, это ужасно. Но ведь это будет не скоро, правда?

— Конечно.

— А пока я молода и красива. Очаровательни фрейлейн Одинцова. Женщина, желанная многим. Не так ли?

— Так.

— Однако вы немногословны. Почему так сухо? Вы равнодушны к моему обаянию? А если бы мне пришел в голову каприз провести сегодняшнюю ночь с вами?