Взрыв

Шестаков Павел Александрович

— Сложное время, — сказал он неопределенно.

— Какое есть… ничто не возвращается, — повторила она. — И не нужно, чтобы возвращалось. Новые времена — и песни новые.

— Старые позабылись?

— Оставьте старые. Возьмите лучше еще коньяк.

Шумов заказал.

Она выпила и вдруг улыбнулась, но не ему, а своему воспоминанию.

— Знаете, какая у меня была самая популярная песня?

И, наклонившись к Шумову, запела вполголоса:

На битву большую За

землю родную Иди, не боясь ничего… Если ранили друга, Перевяжет подруга Горячие раны его…

Наблюдавшие за Верой с соседнего столика подвыпившие немецкие офицеры захлопали.

— Вы ведете себя неосторожно, — заметил Шумов.

— Ерунда. Они ничего не понимают.

Она поднялась и закончила громко:

Если ранили друга, Сумеет подруга Врагам отомстить за него!

В ответ зааплодировали все, кто был в буфете.

— Вот видите? Любимица публики, — сказала Вера Шумову и пошла к выходу.

У дверей за столиком сидел, видимо очень пьяный, офицер в морской форме. Кажется, он один не хлопал Вере, уткнувшись лицом в ладони. Вера подошла к моряку и тронула его за подбородок:

Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка — это флаг корабля. Капитан, капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря…

Вокруг смеялись и аплодировали.

Среди смеявшихся был и Лаврентьев.

В день начала съемок он встретил в гостиничном холле молодую актрису. Она успела загореть, а вернее, порозоветь на жарком южном солнце, выглядела прекрасно, но немного смущенно.

— Вы не представляете, что со мной произошло!

— Что же?

— Я проспала первый съемочный день. Это ужасно.

— Вам попадет?

— Не знаю. Я-то сама не снимаюсь. Но проявить такое пренебрежение?! Нет, это, конечно, непростительно. А может быть, они не заметят, что меня нет, а? — спросила она с надеждой. — У них ведь там суматоха!

Лаврентьев улыбнулся:

— Может быть, еще не поздно появиться на съемке?

— Я думала об этом. Но боюсь. Лучше уж больной сказаться. Мигрень, а? От солнца.

Лаврентьев оглядел ее и покачал головой:

— Откровенно говоря, вы мало похожи на больную.

Она вздохнула:

— Я знаю. В этом мое несчастье. Все считают меня здоровой, веселой…

— А разве это не так?

— Ну, здоровье — дело преходящее, — заявила она философски. — Сегодня здорова, а завтра… У нас одна девочка на курсе от саркомы умерла.

Однако в голосе актрисы звучала наивная убежденность юности в том, что несчастья происходят

только с другими.

— Зато в веселости вам не откажешь, — усмехнулся Лаврентьев.

— И вы так думаете? Ого-го! Если бы! Я просто виду не подаю, когда мне туго. Зачем нюнить?

— Это верно.

— Но репутация вечно жизнерадостной идиотки тоже не блеск. Актриса должна быть загадочной. «Всегда грустна, всегда красива».

— Откуда это?

— Из «Советского экрана». Но не обо мне.

— Напишут когда-нибудь и о вас.

— Пусть попробуют не написать! Но что же мне делать сегодня? Послушайте, а вы опять в главк?

— Нет, главк на переучете.

— Чудесно. Поедемте на съемки!

— Но я-то какое отношение имею?

— Вы представительный, мужественный и все такое. Поедемте. А то сама я трушу. Можно сказать, что вы мой дядя я и вас совершенно случайно встретила в городе…

— Не нужно. Я знаком с вашим режиссером.

— Знакомы?!

— Мы живем в соседних номерах.

— Вот здорово! Ну какая я везучая!

— Как вас зовут, кстати?

— Дядюшка! Нехорошо! Нельзя забывать близких родственников. Неужели вы не помните маленькую Мариночку, которой показывали страшную козу? — произнесла она, а вернее, сыграла крошечную роль.

— Маленькая Мариночка очень выросла.

— Как летит время! Ай-я-яй! Она тоже забыла старого дядю.

— Меня зовут Владимир Сергеевич.

— Я очень рада.

И она шутливо присела, взявшись пальцами за край короткой юбки.

Они поехали троллейбусом, не переполненным в этот час, когда утренний «пик» уже миновал. У здания театра тоже наступило затишье. Работа сосредоточилась внутри, и лишь немногие любопытные прохожие останавливались, чтобы узнать, что за машины стоят на площади и почему протянулись от них в театр черные змеи электрокабелей.

Милиционер у входа сказал строго:

— Нельзя, товарищи. Кино снимают.

— А мы из киногруппы, — ответила Марина, но милиционер смотрел на Лаврентьева, и ему пришлось подтвердить:

— Да, девушка снимается в картине.

— Вот видите, — шепнула Марина, когда они вошли в фойе, — я же говорила, что без вас мне нельзя.

Но тут двери из зрительного зала распахнулись, и у Лаврентьева сжалось сердце: навстречу шли люди в мундирах с эсэсовскими «молниями» на воротниках. Люди эти были ряжеными, и он знал это, но на кратчайшее мгновение тень прошлого упала на него, и пахнуло холодом.

— Что с вами? — спросила Марина.

— Ничего.

— Вы куда-то уходите. В себя. Как тогда, в самолете…

— Ничего, — повторил он.

Он уже увидел Сергея Константиновича, окончательно пришедшего в себя и с удовлетворением говорившего Генриху:

— По-моему, третий дубль получился.

— Экран покажет, — отвечал Генрих в своей манере, но заметно было, что он согласен с режиссером.

— А… И вы к нам? — ничуть не удивился Сергей Константинович появлению Лаврентьева. — Прошу в наш вертеп.