Выжить
Шрифт:
Когда повозка укатила, Роберт осмелился выйти из своего укрытия. Дверь в дом лавочника была по-прежнему открыта. Шатаясь на каждом шагу, он прошёл в лавку и тут же услышал плач наверху. В задней части лавки была лестница на второй этаж, в комнаты, где жил Гуго со своей семьёй – но подняться по лестнице Роберт уже не смог. Облизнув пересохшие губы, он прохрипел:
– Помогите!
Получилось очень тихо, и его никто не услышал. Он хотел было крикнуть погромче, но тут его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Перед тем, как потерять сознание, Роберт из последних сил прижал к груди ребёнка и постарался
Когда старуха миссис Далтон со своими отпрысками получила свою плату и убралась из докторского дома, тот позвал слугу:
– Помоги мне раздеться.
Немой старик Уэйд сделал всё и тихо убрался восвояси. Хиггс убрал свой чёрный, наводящий ужас на людей костюм, разделся догола и встал перед зеркалом в полный рост. Долго он рассматривал чёрные бубоны у себя в подмышках, в паху и на шее, размером с голубиное яйцо каждый. От них чёрной паутиной по коже расползался ужасный рисунок. Доктор посмотрел на свои почерневшие пальцы и направился к столу. Пока он ещё может писать, он должен написать ещё одно письмо.
Сжимать пальцами перо было больно, но Хиггс писал, не останавливаясь.
«Дорогой Генри! Рад был получить твоё письмо, узнать, что с тобой всё в порядке. Меня также болезнь пока не тронула. Боюсь загадывать наперёд, но сейчас я днями и ночами молюсь Господу нашему, чтобы чума обошла мой дом, и чтобы я снова смог тебя увидеть. Я знаю, ты тоже очень хотел бы увидеть меня – но не торопись. Лучше будет, если ты пока останешься в деревне. Я пошлю к тебе Уэйда, с ним можешь вновь передать мне письмо – но только ни в коем случае не разговаривай ни с кем другим, кто прибудет из города. Я знаю, тебе скучно жить со своей тёткой вдали от Лондона, но это, поверь мне, ненадолго. Уже скоро болезнь отступит, и ты снова сможешь вернуться в родной дом.
Возможно, в ближайшие недели я буду сильно занят, поэтому на следующее твоё письмо, быть может, отвечу не сразу. Но ты не бойся – мы обязательно увидимся…»
Судорога свела пальцы Хиггса, и по письму расползлась клякса. Выбросив лист, он переписал заново весь текст, но уже к последним словам понял, что больше писать не может – боль в руке становилась невыносимой.
Поэтому он закончил письмо так, как смог:
«…Пора идти, долг зовёт меня. Помни: следуй всем моим указаниям и верь только своей тётке и моему верному Уэйду, а остальных пока остерегайся.
Делай, что я тебе говорю – и вскоре мы увидимся, обещаю тебе.
Твой любящий отец, Уильям Хиггс».
Он запечатал письмо красным воском, взял со стола серебряный колокольчик и позвонил. Когда слуга пришёл, доктор отдал ему письмо со словами:
– Отвези это моему сыну вместе с деньгами, вырученными после прошлого рейда. Отправляйся прямо сейчас. Когда увидишь моего сына… не смей показать ему, что я болен…
Немой слуга склонился в поклоне.
– Хорошо, – кивнул Хиггс. – А как вернёшься, найди покупателей для всего этого хлама, что я принёс сегодня. Деньги отвезёшь в следующий раз. И последнее… Если сюда будут приходить письма от моей сестры – сжигай их.
Никто не должен узнать её адреса.
Слуга ещё раз поклонился, осторожно, как святыню, взял письмо и удалился. А Хиггс откинулся на спинку кресла и, несмотря на боль,
Роберт шёл по тёмной лондонской улочке, сейчас казавшейся совсем серой, без малейшей примеси какого-то цвета. Сейчас он не чувствовал и тени той слабости, которая давила на него весь день. Он шагал легко, словно ему было пятнадцать, а не тридцать пять лет.
Мёртвые лежали поперёк улицы, а вороны прыгали по их телам и клевали их мясо. На Роберта они не обращали никакого внимания, словно его тут и не было. Единственным живым существом здесь была женщина в чёрном, стоявшая у развилки улочки. Роберт, как зачарованный, двинулся к ней. Женщина стояла спиной к нему и посматривала по сторонам, словно ждала чего-то.
Но вот из дома неподалёку вышел мужчина. Он решительным шагом направился к развилке, к тому месту, где стояла женщина, и попытался пройти мимо неё. Но, едва она с ней поравнялся, как женщина хищно прильнула к нему в поцелуе. Мужчина пошатнулся и облокотился о стену дома, закашлявшись, а женщина вдруг рассмеялась. Роберт стоял неподалёку и, как завороженный, наблюдал эту сцену. Наконец, кашлявший мужчина снова выпрямился, и, попрежнему не видя женщины, отправился дальше по своим делам. Однако шаг у него был уже не таким уверенным, а кашель не прекращался.
– А ты помнишь наш поцелуй, а, лодочник? – спросила женщина, поворачиваясь к Роберту.
Тот отшатнулся, увидев лицо с пустыми глазницами, блестящими чёрным гноем, и жёлтыми острыми зубами без губ. Серо-зелёная кожа свисала с её лица лохмотьями. Женщина снова расхохоталась:
– Ты уже не хочешь меня целовать? Как странно… А когда я была в той дешёвой девке, ты очень даже хотел! Быть может, ты уже и не помнишь ту шлюху, но она давно мертва. Мой поцелуй она не пережила… А вот ты пережил.
Её голос был странным и о чём-то напоминал Роберту. Голос был не женским и не мужским, словно и не голос вовсе, а череда звуков, рождающихся в его сердце. Это был тот самый внутренний голос, что убеждал Роберта не сопротивляться смерти.
– Ты узнал меня? – продолжала страшная женщина. – А вот я бы хотела тебя забыть. Я поцеловала миллионы людей, и почти всех я с лёгкостью забывала – сразу, как только они умирали. Но таких, как ты – не желающих умирать – я помню хорошо.
Она шагнула к Роберту и вмиг оказалась подле него.
– Почему ты ещё жив, лодочник? Почему сопротивляешься смерти? Ты мог бы спокойно умереть в своей постели, но ты встал. Ты мог бы умереть от ножа, но ты всё ещё жив. Зачем? Учёные и доктора умирают целыми семьями, с жёнами и маленькими детьми, а чего ради живёшь ты, одинокий бедняк? Ни жены, ни детей, ни денег – ради чего ты цепляешься за жизнь? Если великие люди мрут, как скот, как смеешь ты жить дальше? Разве ты лучше них, что смеешь жить дольше?!
Она уже почти кричала. Роберт чувствовал ярость в этой женщине – в этом существе. Она хотела его смерти и ненавидела за то, что он жив… Но в то же время, убить его она не могла. Отшатнувшись от мерзкой твари, Роберт повернулся, не чувствуя ног, и бросился назад. Перепрыгивая через трупы, он запнулся и полетел на камни, ударился о них лицом… …и проснулся.
– …зачем? – говорила какая-то женщина. – Твоя доброта нас всех в могилу сведёт! Сперва ты позволил меня избить, а теперь готов притащить в дом больного?