Выздоровление
Шрифт:
– - Почему же не уходишь?
– - Во -- первых, подумай, что тогда с вами станется, во вторых, в ком тогда воскресну я. Мне же тоже присущи животные инстинкты как и каждому из вас. Я не лучше и не хуже вас. Не выше и не ниже, не грязнее, не чище. Я, вообще, самое обыкновенное явление, каких много, только обо мне слишком много разговоров с глупой примесью мистики, фатализма. Такова, уж видно, моя судьба.
– - Так ты веришь в судьбу?
– - Ни в коем случае. Ее нет. Есть жизнь, но не у всех, есть смерть -это я.
– - А святость, грех?
– - Это, разумеется, тоже есть, но как разновидность жизни или смерти. К тому же у вас обо всем этом ложные представления. Вы говорите, что младенцы святы. Бред. На самом же деле, они самые грешные. На них весь ваш грех, вся ваша вина. Рождаетесь уж вы таковыми. Святость куда сложнее. Она приобретается годами, для нее нужно жить. Если кто-либо из вас умеет из всего выйти живым, то он и свят.
– - А рай, ад?
– - Вот этого не знаю. По-моему, там, где-нибудь что ни будь и
– - Бред. Бред какой-то, что-то нереальное. Все во что я раньше верил, была ты. Теперь же я сомневаюсь и в этом.
– - И правильно делаешь, я сама порой в себе сомневаюсь.
– - Нет! Тебя здесь нет. Ты лишь мой кошмар, мой бред, что-то во мне!
– - Правильно. Давно в тебе, всю жизнь в тебе. Самой дорогой иконой осела на твою грудь, что и помогает тебе выстоять, выжить.
– - Ты издеваешься над мной.
– - Именно! Впрочем, мне пора. Ты со мной?
– - Мне все равно.
– - Ну тогда прощай.
– - Навсегда?
– - А ты как хочешь?
– - Мне все равно.
– - Мне тем более.
Она исчезла. Попытался лечь спать. Не вышло. Что-то до одури сладкое внутри. Какие-то вечные мгновения падения. Она назвала это жизнью. Стоило ей исчезнуть, как я захохотал. Задыхался от собственного смеха и не мог себя остановить. Миллионы маленьких живых, ожесточенно-веселых судорог колотили своими до боли нежными ударами по всему моему телу. Сколько радостного отчаянья былых болей оттаяло, переполнив мои глаза своими вешними водами. Сколько наполненной лишь минутным эфиром темноты с зыбкими прорезями звезд. Свет их, кочующий через века, чрез миллиарды лет, миллиарды смертей. Ни один из этих источников обманчивого черно-белого серебра уже, пожалуй, не существует. Летят на него лишь безумные стаи, постепенно растворяясь во все равняющей серости какой-то всеобщей исчезнувшей души. Я выбежал на улицу а там тишина захоронений, во мне кошмары, разливы рек, священные молнии, беспощадно разбивающие былой лед, а здесь нелепая тишина. Это все она. Взявшая меня в свои избранники и заложники, но когда-то, очень давно, родившаяся вместе со мной, бросившая первую искорку света в каждого. Ты. Я знаю, ты здесь. Я слышу твой сатанинский, издевательский смех. Ну и пусть, да светится имя твое, породившая, убившая и воскресившая меня. Теперь я четко вижу твои очертания и глаза твари, полные животного страха. Да, ты умрешь, ты состаришься со мной. Я не стану тем, кто уберег, спас тебя. Бойся меня -- я живой, люби меня -- я живой, гордись мной -- я свят. Презираю тебя, но да святится имя твое, страшный, презренный и любимый проотец, в каждом листочке твой торжествующий и пугливый лик. Цветущий, стареющий, умирающий. Так умри же с каждым атомом моей бессмертной души. Люблю тебя, ненавижу тебя, боготворю, тебя вечно существующее неведомое божество. Живой... Такова моя воля.
По дороге случился обвал. Все погибли. Нелепая случайность, как вы говорите. Ложь. Случайностей не бывает. Вчера он все испортил. Когда готовишься умереть, всегда все портишь. Он погиб -- моя порча. Я тоже предпочла все забрать, переломить -- испортить
Моя воля сильней.
Свободен
Суббота. Еще с ночи небо заволокло пока еще седыми облаками, тихо жующими земную гладь. День, отведенный человечеством для свободы и забытый неосмотрительным Богом. Еле моросит липнущий к окнам продрогший дождь.Отяжелевшее небо все готовится обрушиться смертельной лавиной на памятники ушедших поколений, которые ныне заселяем мы, чтоб в последний раз затопить когда-то нахлынувшую жизнь. Еще заперты окна , задернуты шторы , и спящий безликий город готовиться к встрече с какой-то спокойной привычной волей. Кое-кто уже бросает свои первые нервные взгляды в поднебесье, пронизывая каждый вдох атмосферы, дабы предсказать предстоящую сегодня погоду. Радуется свободе, намазывает ее на хлеб, запивает ее утренним кофе, машинально переваривает и ближе к вечеру готовится забыть. Пустующие улицы, и лишь кое-где снуют дворники, пытаясь скудными метлами очистить их, оставляя за собой зачем-то сотрясенный, пораженный проникновением внутрь воздух. Легкое минутное успокоение, воскрешенное вокруг проснувшейся надеждой на светлую вечность и отсутствие очередного долга перед вчерашней невыполненной работой. Теперь неделя закончилась -- осталась лишь проголодавшаяся Свобода, готовая, в сою очередь, проглотить уцелевший город. Тучи все сгущаются, образуя между крышами и собой закупоренное влажное пространство и страх нового потопа. Кто-то из свободных людей уже успел предсказать надвигающийся шторм...
Мой вылет отложили...
Теперь в этом аэропорту собралось множество узников нелетной погоды. Толпятся у касс, громко высказывая свою обреченную на "успокойтесь, пожалуйста" досаду. Какой-то маленький человек все жаловался мне на то, что у него умерла мама и что он никак не поспевает на ее похороны. Он бегал, ругался, размахивал руками, а потом, не выдержав, упал в кресло и тихо горько заплакал. Мне его не жаль. По крайней мере, он теперь свободен от материнской заботы и заботы о материю Год назад я похоронил повесившегося брата. В бога я никогда не верил на то у меня есть свои причины. Но странная прихоть: хотелось похоронить его по всем христианским обычаям. Брата я никогда не любил. Всю жизнь доставлял
Черт возьми. Уже три часа, как я слоняюсь вокруг одного и того же места. Вымок до последней жилы. Холодно, к тому же я невыносимо голоден. Все это время льет безжалостный, безнадежный дождь, распространяя свою страшную серость над всей поверхностью остановившейся Земли. Ни одной живой души, образ всеобщего забытия. Я заблудился...Не могу идти, куда хочу, потому как уже не знаю куда вообще прорываюсь. И ветер, разрывающий скомканый воздух, разбивается о голые стены, протяжно звенит где-то там, под землей. Сбивающий меня с ног кричит свою злобную хмельную песнь, швыряя мусор в лицо. Чем же я хуже?! Я же тоже свободен, как и он, я тоже буду орать! Так же злобно, неистово о том, как мне хорошо. Я не боюсь потерять ни имени ни лица - у меня ни того, ни другого. Я просто свободный человек. ...Слышите?! Внимайте моей глотке, считайте меня за сумасшедшего, но вы -- трусы, а я -- нет! ...Злюсь... Я злюсь. Чувство, схожее с тем, когда меня, еще ребенком, отец запирал в ванной. Я кричал, а он все смеялся, швыряя в лицо свое ненавистное "успокойся!". Я злился, как злюсь теперь, но теперь все по-иному. Отца нет, а если и есть, то уже не здесь и не тот, очень далеко, гораздо менее сильный. Я - свободен! Свободен...
Боже, до чего же есть хочется, и все вокруг закрыто. Боже. Слишком много я сегодня о Нем да к нему. Противоречу сам себе, чушь какая-то. Разговариваю с ним, с Отцом. А Он отражается и так же неумолимо корит. Каждая лужа, каждая капля возвращает его на землю. Ты здесь... Ты же тоже не свободен!.. Всегда пытаешься убежать от нас, от меня. Выгнав нас вон, ты все же остался на нашем общем с тобой распятье. Всегда хочешь уйти, но мы безжалостно своими молитвами дышим Тебе в висок, не позволяя забыть. Возвращаем на землю вместе с каждым живым дождем, воскрешая умершие предметы, вспоминая твое несуществующее имя за завтраком, обедом и ужином. Мы всегда за Твоей спиною. Все, только не я. Дарю Тебе свободу, как в свое время Ты подари ее мне, разрешив забывать и не верить. Только мы с тобой свободны, остальные наши смешные рабы. Только Я, только Ты. Нет. Только Я. Я свободный человек, я имею право на волю, я заслужил его, умерев навеки, еще не родившись. Я свободен, слышите, свободен? Только я, никто больше!
К высыхающему городу медленно подползал вечер, принося жизнь до сих пор молчавшим предметам. Зажигались фонари -- единственные свечи, обреченные в эту ночь выйти на борьбу с бессмертным мраком и отмереть, не дожив единственной минуты до победной выстраданной зари. Весь воздух наполнен жидким эфиром, заполняющим пыльные легкие, вымывая оттуда кашель, хрип и прочий смертельный бред, оставляя место для Свободы, которая закончится завтра на службе в церкви, когда настанет час приклонить колени и головы. Теперь уже чистое, но тяжелое от беспрерывного молчания небо над скорбящим об убитом свободном дне городе. На ветвях деревьев расположились на ветвях вороны, образовав в синем небе черные дыры, в которые можно увидеть расползающуюся, жующую небо безобидную пустоту. Тяжесть безмолвия сдавила облысевшую земную грудь. Окна все еще закрыты, а за ними находятся люди, еще не готовые поверить тому что шторм прошел и смелые прогнозисты уже готовят природные капризы на завтра, не осмеливаясь высунуть нос на улицу. Из подъездов медленно причудливые тени, растворяющиеся на морщинистых стенах.
Из-за поворота вышел какой-то мокрый человек. Громко кашляя, он бормотал себе что-то под нос, все больше задыхаясь при каждом приступе. Вдруг он в ярости захрипел: "Я свободный человек. Слышите свободный. Трусы, открывайте окна, слышите? Я свободен!". С минуту постояв, он прислушивался лишь к еле слышным голосам, затем упал в лужу, содрогаясь от плача и скомканной боли. Начал хватать камни и кидать их в окна. Осколки летели на землю, заставляя уснувшее небо рыдать их протяжным звоном. Послышались голоса. Раздались милицейские сирены.