Выявить и задержать...

Грачев Алексей Федорович

Костя полез между возами, прислушиваясь к голосам, приглядываясь к лицам, как будто хотел на одной из подвод увидеть или Симку Будынина, или же самого Ефрема Осу. Но увидел фиолетовый нос старого знакомого, в тулупе нараспашку, совсем скинувшего овчинную шапку себе на колени.

— Эй, паря, — закричал и сощурил снова свой бледно-синий глаз. — Подь сюда.

Костя послушно подошел, на расстоянии уже заражаясь сивушным духом. Парень был здорово пьян. Он раскачивался из стороны в сторону, точно убаюкивал себя. Губы были влажны и осыпаны

сенной трухой, глаз мутен, но весел.

— Прошло погодя-то, — отметил парень и опять пощелкал по карману. — Пора бы уже...

Получалось, что и приехал-то он в Никульское на базар, чтобы сторговаться с Костей на эту бутылку. Костя схитрил:

— Не велено торговать самогоном. Власти ведь запрет вынесли.

Торговец захохотал, ворочая толстой шеей. Обернулся к соседнему возу с дровами, на котором сидел старик:

— Во, деда, покупатель-то. Говорит, будто бы конец пришел самогону и пьянкам. Все теперь сухие будем.

Старик не отозвался, и парень склонил голову с телеги — жарко задышал Косте в лицо:

— Да у нас, в Игумнове, пей — как воду из реки. Варят где хошь.

— А у вас что же, сельсовета нет?

— Сельсовета, — с каким-то огорчением протянул парень. — Там у нас для кого сельсовет, а для кого Игумновский приход... Ну, так берешь?

— Беру, беру, — поспешно ответил Костя, пихая руку в карман за деньгами, — сколько надо?

— Восемь тысяч... И житнуху в придачу на закуску, коль хошь...

Когда бутылка с мутной жидкостью и кусок пирога из ячневой крупы с творогом перекочевали Косте в карман, парень заулыбался, как старому дружку:

— Пей, Тимоха.

— Почему Тимоха? Меня Костей звать.

— Ну все равно... Костыль, значит. Куда путь держишь? Не на «Неделю красного пахаря»? Едут и едут рабочие на помогу мужикам... То плотники, то кузнецы, то грамотеи лекции читать нам, темной деревне.

— На «Неделю», — вырвалось у Кости, и тут же подумал: «А что — едет Пахомов из города в село на «Неделю красного пахаря», и именно в село Игумново».

— Коль задержишься здесь, забери меня с собой, — попросил он. — Может, одна дорога выйдет.

— Заберу, отчего же... только вот чайку в трактире выпью. Там и ищи меня. Окликнешь если Саньку Клязьмина из Игумнова.

Да, был он из Игумнова, откуда банда Ефрема Осы. Может быть, он даже в дружках и по сей день с Василием Срубовым, или же плясал на вечорках с Ефремом Жильцовым, или же только что раскуривал по цигарке с Розовым, сыном игумновского попа? Да кто знает — уж не в связных ли он, не послан ли бандой сюда, на базар в Никульское? На возу у него только охапка сена да попона. Ни граблей, ни дров, ни горшков, ни веников, ни корзин, сплетенных из черемухового или ивового прута. А сидит, щурит глаз — гадает про себя: что за человек возле него, в этой поблескивающей керосином грязи?

— А чего это ты все глаз закрываешь? — спросил Костя. — Вроде как больной он у тебя, что ли?

— Не больной....

Вот теперь Санька открыл

оба глаза, а правый потрогал пальцем, как удостоверяясь, что он на месте.

— По привычке... Два года воевал в Сибири. Стрелять много пришлось в белогвардейцев. Вот и мигаю.

Коль верить его словам — перед Костей сидел в прошлом славный боец Красной Армии, воевавший с Колчаком на Восточном фронте. Так ли это на самом деле?

— Я скоро, — сказал он, поворачиваясь, чтобы идти в волисполком для разговора с Афанасием Зародовым.

— Эй, погодь-ка, — услышал он тут же.

И снова сощуренный привычно глаз, оглядывающий его с ног до головы:

— А ты случаем не комсомолец?

Косте представился сразу же районный комитет комсомола в губернском городе, председатель комитета — парень, инвалид гражданской войны с деревянной ногой, беспалый, худой от недоеданий и болезней. Вот он стучит деревяшкой о пол, говорит строго:

«Много людей на земле, а комсомольцев пока на пальцах перечтешь. Значит, Пахомов, это храбрая, самая мужественная и самая преданная делу рабочих и крестьян Советской России молодежь».

А ему сейчас надо было промолчать, отказаться от своего гордого звания, и потому чугунным языком, нехотя отозвался:

— Не дорос еще я до комсомола. Грамоты мало, да и ума.

Парень всхохотнул и открыл второй глаз, подмигнул им Косте:

— А то встретится на пути Ефрем Оса, он меня за комсомольца тоже в петлю сунет... А мне еще пожить хотца. На белый свет наглядеться, потому что два года белого света не видел на гражданской войне...

— На гражданской войне был, — не удержавшись, со злостью сказал Костя, — а с комсомольцами боишься ездить.

— Что-то звенит у тебя язык, вроде колокола, — вытянул шею Санька. — Может быть, ты даже коммунист?

Костя пожал плечами, разглядывая пристально возницу. В глазах того все поблескивали искорки насмешки и какого-то недоверия, а вот голос, когда упоминал про комсомольца и про коммуниста, становился мягким и почтительным, уважительным. И вместе с тем опасается ехать рядом.

Ответил ему нарочито сердитым тоном, даже ругнувшись и сплюнув под ноги, вроде разбитного рубахи-парня:

— Чудной ты. Просто послало начальство в деревню, вот и поехал. Как не поедешь, коль приказывают... Ну, пойду я... А то ты меня еще в архангелы запишешь или в демоны.

— Погодь-ка, — попросил уже мирно Санька. — А ты песни поешь? Люблю я потому что слушать, как песни кто-то поет — так и обомлею, коль заведут про несчастную любовь или про солдата-калеку. Вроде как вот эта:

От дальних твердынь Порт-Артура, —

пропел он тонким смешным голоском.

Костя помотал головой:

— Я тебе не соловей. Так что не рассчитывай. Иль раз не пою, не возьмешь?

— Ну что ты, — обиделся даже Санька. — Просто веселей бы ехать... Но только ты быстро.