Высшее из блаженств
Шрифт:
— Однажды вечером, — продолжал Смит, — я открыл окно, чтобы проводить взглядом уплывавшую вдаль пышнотелую Мелбу — сквозняк закружил по комнате старую театральную программку, жена ее подхватила. И эти два маленьких события словно вдохнули жизнь в наши отношения. Она вдруг схватила меня за руку:
— Актриса я или не актриса?
— Да.
— Ну что ж, тогда хорошо.
— Она сказала, чтобы я дал ей ровно сутки и в это время не появлялся — что-то, видно, задумала. Когда на следующий день в грустный час — так называют сумерки французы — я вернулся
— Я подруга вашей жены, — сказала она и набросилась на меня, принялась кусать за уши, бить под ребра. Я пытался ее остановить, но вдруг, заподозрив неладное, заорал:
— Какая подруга, это же ты! — И мы оба от смеха повалились на пол. Это была моя жена, но с другой косметикой, другой прической, другой манерой держаться.
— Моя актриса! — сказал я.
— Твоя актриса! — засмеялась она в ответ. — Милый, кем ты скажешь, тем я и стану. Кармен? Хорошо, я буду Кармен. Брюнхильдой? Почему бы нет? Выучу роль, войду в нее, а когда тебе надоест, сыграю еще кого-нибудь. Я начала посещать танцкласс — скоро научусь сидеть, стоять и ходить тысячью различных способов. Занимаюсь сценической речью и учусь на курсах Берлица. И еще хожу на дзюдо в клуб «Ямадзуки».
— Господи, — вскричал я, — это еще зачем?
— А вот зачем, — и бросила меня вверх ногами в постель.
— Итак, — сказал Смит, — с того дня я зажил десятком жизней. Бесконечной чередой, словно в восхитительном фантастическом спектакле, проходили передо мной женщины всех мастей, размеров, темпераментов. Обретя для себя настоящую сцену — нашу гостиную — и меня в качестве зрителя, жена осуществила наконец свое желание стать величайшей на свете актрисой. Слишком мала аудитория? Вовсе нет! Ведь мои пристрастия без конца меняются, и я рад любой ее новой роли. Моя натура ловца прекрасно гармонирует с широтой ее таланта перевоплощения. Видите, меня заарканили, а я чувствую себя свободным, потому что, любя ее, люблю весь мир. Это и есть высшее из блаженств, друг мой, действительно высшее из блаженств!
Наступило молчание.
Поезд продолжал громыхать по рельсам в уже сгустившихся зимних сумерках.
Оба попутчика, старший и младший, думали о том, как удивительно закончилась эта история. Наконец младший проглотил слюну и с благоговением кивнул:
— Ваш друг решил свою проблему, у него теперь все в порядке.
— Да.
Младший немного помолчал, а затем едва заметно улыбнулся.
— У меня тоже есть друг, который был приблизительно в том же положении. И все— таки разница есть. Я назову его Квиллэн, хорошо?
— Да, — ответил старший, — только побыстрее. Мне скоро сходить.
— Этот Квиллэн, — быстро начал младший, — однажды привел в бар такую рыжую, что все расступились перед ней, словно море перед Моисеем. Фантастика, подумал я, потрясенный. А неделю спустя встретил его в Гринвич-Виллидж с маленькой коренастой женщиной лет тридцати двух (а ему столько и было), но такой обрюзгшей, что она казалась куда старше. Как сказали бы англичане, далеко не леди, этакая
— Значит, это и есть его бедная уютная женушка, — рассмеялся я про себя. — Да она, кажется, готова целовать землю, по которой он ходит. А ведь в любовницах у него такая фантастическая рыжая, такая… Грустно все это. — И прошел мимо.
Месяц спустя я снова с ним столкнулся. Он уже собирался юркнуть в подворотню на Макдугал-стрит, как вдруг меня увидал.
— О Боже, — вскричал он, и пот выступил на его лице. — Только никому не говори — жена ничего знать не должна!
Я уже готов был поклясться, что никому не скажу, но тут из верхнего окна его позвал женский голос. Я поднял голову, и челюсть у меня так и отвисла: в окне была «тумбочка»!
Мне стало вдруг понятно. Прекрасная рыжая была его женой. Великолепная интеллектуалка, она прекрасно пела, танцевала, умела поддерживать беседу на любую тему, этакая богиня Шива с тысячью рук. Самое совершенное полотно, сотканное когда-либо рукой смертного. И все-таки ему было с ней скучно.
Итак, мой друг Квиллэн снимал в Гринвич-Виллидж на два вечера в неделю темную комнатку и наслаждался возможностью проводить их в тишине этой мышиной норы или ходить по тускло освещенным улицам со своей доброй, домашней, уютно-немой, коренастой вовсе не женой, как я сразу же предположил, а любовницей!
Я перевел взгляд с Квиллэна на его пухлую подругу — она поглядывала из окна — и с какой-то необыкновенной теплотой пожал ему руку. «Матушка» — вот слово, которое ей подходит, подумал я. Последний раз я видел их в закусочной: они молча сидели, жевали бутерброды с копченым окороком и обменивались нежными взглядами. Квиллэн тоже, если вдуматься, испытывал высшее из блаженств.
Поезд зарычал, засвистел и замедлил ход. Оба пассажира встали и удивленно посмотрели друг на друга. А затем в один голос спросили:
— Так вы сейчас сходите?
И, улыбнувшись, кивнули друг другу.
В молчании они прошли в конец вагона. В прохладной декабрьской ночи поезд остановился. Оба вышли и обменялись рукопожатием.
— Что ж, передайте от меня привет мистеру Смиту.
— А вы от меня — мистеру Квиллэну.
И вдруг с разных сторон станции прозвучали два гудка. Оба сначала посмотрели налево — там в машине сидела красивая женщина. Затем направо — там в автомобиле тоже сидела красивая женщина.
А потом расстались, оглядываясь друг на друга, как два школьника: каждый украдкой посматривал, как другой садился в машину.
«Интересно, — подумал старший, — неужели эта женщина и есть…»
«Интересно, — подумал младший, — неужели эта дама в машине та самая…»
Но оба уже отъезжали. Дверцы хлопнули одновременно, словно прозвучал выстрел стартового пистолета. Машины тронулись. Платформа опустела. А поскольку дело было в морозном декабре, скоро белой пеленой повалил снег.