Высшая мера
Шрифт:
– Мы на Кипр собирались, - проговорил Апыхтин, глядя на сковородку с черными головешками.
– Там есть гора Троодос. А на горе монастырь… Монахи самогонку гонят и угощают туристов… Говорят, совершенно потрясающая самогонка. И закусить дают… - Апыхтин бормотал все тише, тише и наконец совсем замолк.
– Зачем они это сделали?
– спросил он неожиданно четко и внятно.
– Первое объяснение, которое напрашивается само собой… Ограбление.
– А убивать зачем?
– Надежнее.
– Так всегда делается?
– Далеко не всегда… Но случается. Отморозки.
–
– Апыхтин поднял голову.
– Так их называют в уголовном мире. Отморозки. Люди с отмороженными мозгами. Внешне они не отличаются от нормальных людей, вроде как все… И улыбаются, и женщин любят, у некоторых даже дети рождаются… Но мозги у них отморожены. И все остальное, что с этим связано, тоже отмерло - совесть, сочувствие, порядочность… Я вот о чем хотел попросить вас, Владимир Николаевич… Может быть, вы посмотрите внимательно, что именно у вас пропало и пропало ли что-либо вообще?
Апыхтин некоторое время молча смотрел на Юферева, осмысливая вопрос, и наконец кивнул, давая понять, что понял сказанное.
– Вы хотите сказать, что могло и ничего не пропасть?
– спросил он.
– Вы хотите сказать, что убийство было единственной целью этих… Как вы говорите, отморозков?
– Будем думать, Владимир Николаевич, будем работать… Я вызвал машину, сейчас увезут… ваших близких.
– На долю секунды запнулся капитан перед тем, как произнести «ваших близких», но Апыхтин сам уточнил:
– Трупы увезут. Близких у меня уже нет.
– Я понимаю, что поступаю безжалостно, пытаясь сейчас задавать вам вопросы…
– Задавайте.
– По линии банка… Были угрозы, требования? Вы понимаете, о чем я говорю. Может быть, шантаж…
– Ничего этого не было.
– Хорошо. У вас есть «крыша»?
– Да.
– Кандауров?
– Он самый.
– С ним все в порядке?
– Да, капитан… С Кандауровым у меня все в порядке. Просто идеально. Лучше не бывает.
– Откуда вы знаете, как бывает?
– Юферев хотел было задать какой-то вопрос, но, взглянув на Апыхтина, остановился. Тот сидел на неустойчивой кухонной табуретке и, зажав ладони коленями, уставившись в какую-то точку на стене, раскачивался из стороны в сторону. Вряд ли он вполне осознавал сейчас все, что говорил ему Юферев, что он сам отвечал. Похоже, он просто выделил для разговора какой-то незначительный участочек своего мозга и доверился ему. А сам впал в затяжное оцепенение и был там, в комнате, в нескольких метрах отсюда, где лежала Катя с распоротым горлом, из которого вытекло так много крови, и в следующей комнате, где лежал с продырявленной головой Вовка…
Во всем происходящем была такая бессмыслица, такая тупая, необъяснимая жестокость, даже не жестокость, жестокость тоже имеет смысл, цель, причину… Здесь же ничего этого не было, тупая необъяснимость. Отмороженность, как говорит капитан Юферев.
– Не понимаю… - Апыхтин потряс большой лохматой головой, протер запотевшие очки, снова надел их, беспомощно посмотрел на капитана, словно ожидая, что тот все объяснит, расставит по местам, назовет вещи своими именами.
– Ничего не понимаю… А вы, капитан, вы что-нибудь понимаете?
– Если
– Которые возможны. Но сразу предупреждаю, что в действительности все может оказаться совсем не так…
– Говорите, - кивнул Апыхтин.
– Первая - грабеж. Потом мы с вами уточним, что именно пропало. Может быть, ничего не похищено, может быть, они искали какую-то вещь, документ, надеялись найти толстую пачку долларов, не зная по своей тупости, что в домах банкиров долларов не бывает, доллары бывают только в домах пенсионеров, нищих…
– Но убивать?! Зачем убивать?!
– Этому тоже может быть несколько объяснений… Возможно, ваша жена или сын узнали кого-либо из них.
– Вы хотите сказать, что это были мои знакомые, друзья, сослуживцы?
– Не знаю, сейчас об этом говорить рано. Как бы там ни было, ваша жена открыла им дверь. Дверь у вас… своеобразная. Следов взлома нет, да ее и невозможно взломать. А если бы кто-то и решился на взлом, у нее имелось достаточно времени позвонить в милицию, вам на работу, к соседям… Она открывает дверь незнакомым людям?
– Не знаю… Но я всегда предупреждал ее, всегда запрещал это делать.
– Она легкомысленна? Неосторожна? Доверчива?
– И да и нет. Как и все мы. К одним доверчивы, к другим подозрительны… Часто ошибаясь и там, и там.
В прихожей раздался звонок, Апыхтин вздрогнул и почему-то посмотрел на Юферева. Тот остался невозмутимым и лишь удовлетворенно кивнул, услышав звонок.
– Наверное, пришла машина, которую я вызвал. Их надо забрать… Экспертиза, то-се… Опять же, жара.
– При чем тут жара?
– не понял Апыхтин.
– Жара - это плохо.
– Юферев не решался сказать, чем плоха жара. Он лишь выразительно посмотрел на Апыхтина, и тот, поняв, кивнул. Не поддержи его Юферев, он свалился бы на кухонный пол. Наполнив водой чашку, капитан с силой выплеснул ее прямо в лицо Апыхтину. Тот вздрогнул, тряхнул головой, открыл глаза.
– Простите, - сказал он.
– Я хочу посмотреть…
– Надо ли?
– Надо.
– Апыхтин с трудом поднялся, опершись рукой о стенку, и шагнул в комнату. Юферев хотел было поддержать его, но с удивлением убедился, что в этом не было надобности - Апыхтин прошел с неожиданной твердостью.
Из прихожей уже входили люди с носилками. Апыхтин старался не смотреть на них, все они были вестниками смерти, он опасался запомнить их, запомнить их глаза, выражение лиц, боялся увидеть чувства, которые ему бы не понравились, - любопытство, интерес к нему, к пострадавшему банкиру, интерес к квартире, к мебели.
Поэтому смотрел только вниз.
Подошел к Кате, снова опустился перед ней на колени. Теперь он уже внимательнее всмотрелся в ее лицо, всмотрелся в рану - ему почему-то нестерпимо хотелось посмотреть на рану. Это было страшное зрелище. Нож, видимо, был чрезвычайно острым, и голова, как показалось Апыхтину, была почти отделена. Да, это сделал сильный человек, и нож у него был острым. Большой нож, подумал Апыхтин, это не какой-то там перочинный, нет, нож с массивной ручкой, с большим отточенным лезвием…