Высотка
Шрифт:
— В сто двенадцатую, — говорю. — А что?
— Повезло тебе, чертяка, — вздохнул Серый, толкая балабона локтем. — А я из сто одиннадцатой, соседями будем. Этому всегда везет, он везунчик. Я с ним десять лет в одном классе учился, знаю. — И снова вздыхает, как собака, которой обещали косточку, да не дали, но она привыкла, ей не впервой.
(Хороший парень этот Серый, и языком не мелет почем зря. Из них двоих, пожалуй, он.)
— Дождь вот-вот закончится, времени вагон. Погуляем? — сказал тот, что мелет языком.
— Не
(Господи, ну и дура, какого дядю?! Получше ничего не могла придумать?)
— А дядя у нас кто? Волшебник?
(Процитировал? Сострил? Но мы не будем улыбаться, мы ответим ему как придется, потому что и у нас внезапно чувство юмора отказало. Промокло и раскисло. Про дядю, конечно, получилось так себе, плоховато получилось, неубедительно. Но надо довести начатое до конца.)
— А дядя у нас сердитый очень. Между прочим, коренной одессит. Обидчивый как дитя, опозданий не прощает. Опоздавшему читается лекция о том, почему так делать не надо, а я еще не готова к лекциям. И последний месяц вольной жизни хочу провести без лекций, причем провести его как не надо.
— Любопытно, весьма и весьма, — сказал остряк, прищурившись. Кажется, теперь ему действительно стало любопытно. — Проведите его с нами, мы вам лекций читать не будем. Мы тоже хотим как не надо. Научите? И если вы это прямо сейчас выдумали, про дядю, чтобы от нас сбежать, то напрасно. Мы хорошие. Мы просто отличные. Разве не видно? С первого взгляда?
— Дядя, — говорю я холодно, обжигающе ледяным голосом, почти антарктическим, — живет в районе Молдаванки, на улице Орджоникидзе, бывшая Разумовская. Поезд прибывает через час. Приятно было познакомиться.
(Правда приятно? Когда на тебя узенькими глазками смотрят и говорят банальности?)
— Значит, отложим прогулочку до осени. До первого сентября, если не проспите. Не советую, будет живенько — это я вам обещаю.
Хвастун, болтун, пижон
формулировочки такие пошловатенькие
но почему тогда расхотелось уходить
почему же я прокляла свою убогую фантазию
а заодно и ни в чем не повинного дядю
ожидающего меня со дня на день
в доме на улице Орджоникидзе
минута, остановка, стоп-кадр
лестница, мокрый билетик, прилипший к ступеньке
и предчувствие (так это называется в книжках?)
что сейчас с тобой заговорят и все изменится
мир сдвинется, перевернется
и покатится в тартарары
(и потом этот голос…)
обыкновенная гроза
ничем не примечательное знакомство
начало августа, мокрое платье, горсть пятнашек
кто бы мне тогда сказал, что и это в рамках программы
причем обязательной — не поверила бы
пообсохла
купила пирожок с повидлом, ужасный, резиновый
но после всего пережитого очень хотелось есть
задремала в электричке, чуть не проехав станцию
пронеслась по Гагарина, потом по Молодежной
трижды повернула в замке ключ
(ага! я первая! они еще не приходили!)
скинула босоножки
отрезала хорошенький ломоть черного хлеба
посыпала солью, включила радио
а там песенка про снег
про то, как он идет и всё вокруг чего-то ждет
люблю ее с детства
дома никого, самое время закончить платье
впереди целое лето, последнее беспечное лето
которое мы, конечно же, проведем как не надо
но для начала нужно выспаться и благополучно забыть
сурьму и ее свойства, правило буравчика
закон всемирного тяготения
коленки, дядю, сиреневый зонт
и этого, который мелет языком.
Согласилась бы ты теперь?
10.08
Моя дорогая Одесса!
Ты совершенно не изменилась, не постарела ни чуточки. Бульвары, трамваи, фонтаны, облака сахарной ваты, грязное любимое море — что еще нужно для счастья? Как будто в детство вернулась — жара, дядя Веня, бабушка Тамара…
Асенька, погадать на трефового короля? Или на червонного?
Нет, червонных нам не надо, бабушка. Чем гуще масть, тем лучше, ты ведь сама говорила.
Тот червонный, школьный, в которого я была влюблена пять лет без передышки, оказался дураком. Представляешь? Поговорила с ним пять минут на выпускном — и любви как не бывало. Теперь я совсем свободная, и дядю Веню это огорчает. Я надеваю новое платье, а он возмущается, что таких женщин у нас в роду отродясь не было. И сам себя не слышит от возмущения, даже этого вроду-отродясь. Грозится запереть в ванной, откуда я уже не выберусь, потому что ванна сделана на совесть, сам стенки клал, вот этими вот руками.
А в чем причина его гнева, знаешь? Разгуливать под руку с мичманом да по Приморскому бульвару — страшный грех, даже если это хорошо знакомый, крайне положительный субъект, друг семьи. А я разгуливаю. И мне нравится.
Друг семьи высокий, как фок-мачта, и очень надежный. Про себя называю его «товарищ Морфлот». От него пахнет вишневым табаком и веревками. Разговариваем на вы, это красиво, это подчеркивает дистанцию, которая между нами о-го-го какая, и одновременно снимает ее.