Выше стен

Ру Тори

Интересно, какой он?

Мама говорила, что он поразительно похож на Андрея.

А еще — сделала вывод, что Славик благородный и добрый, но обида за душой очень долго не позволяла ему решиться на первый шаг.

«…Это от недосказанности. С этой проблемой мы справимся!»

Конечно справимся, и я отдам миротворческому процессу все силы!

Раздается звонок. Вскрикнув, я срываюсь с места и, сшибая плечами углы, лечу к двери.

С силой тяну на себя бронзовую ручку и отступаю назад от напора ледяного ветра. На пороге

стоит Святослав — в строгом костюме и начищенных туфлях. Он настолько красив, что из моей груди вырывается стон. А из-за полы его расстегнутой куртки вырывается Славик и истошно кричит.

— Свят?.. Что ты тут делаешь? — Голова кружится, и я приваливаюсь к стене, но мама и Андрей выступают на передний план, окликают и радушно приветствуют… кого?

Котенка?.. Свята?!

— Почему вы называете его так?!

Реальности двоятся и распадаются на фрагменты, я растерянно моргаю, дышу по системе, считаю от одного до десяти…

Как же он похож на Андрея… Те же глаза, тот же рост, те же сдержанные жесты, а еще — надежность и эксклюзивная, дорогая, сбивающая с толку красота.

Как Андрей мог не дать ему свою фамилию?..

Все со скрипом встает на места, и я хлопаю прозревшими глазами. Свят — мой сводный брат. А мама и я — те самые люди, что заставили его отгородиться от мира ледяными стенами. В его бедах и несчастьях виноваты мы…

25 (Святослав)

На подступах к дому моя больная решимость едва не улетучивается — воспоминания о счастливых моментах детства упорно лезут из памяти и ставят под угрозу блестящий план.

Усилием воли подавляю все чувства, кроме ненависти, глубоко вдыхаю и нажимаю на кнопку звонка.

Дверь открывает бледная испуганная дурочка — сначала до нее не доходит, что за гость стоит на пороге, а потом на лице отражаются тысячи эмоций и вопросов.

Расслабься уже, да, я и есть твой сводный брат. Ты же так мечтала меня полюбить…

Из гостиной выплывают папаша и его женушка — растерянные и нервные, но заранее натянувшие пластиковые улыбки до ушей. Я для них — обезьяна с гранатой. Неизвестно, зачем явился и чего от меня ожидать.

Между тем вариантов повеселиться масса.

Можно поиздеваться и порофлить над дурочкой, потрепать им нервы выходками избалованного мажора, показать интересное видео, рассказать о краже и о том, как с удовольствием промотал деньги папаши…

Насущные маленькие победы тоже никто не отменял. Мне необходимо отжать у Гафаровой свое пальто. Занять свою комнату и свое место за обеденным столом.

— Слава, а вот и ты! — восклицает отец треснувшим голосом, натурально изображая волнение.

— А вот и я… — киваю, снимаю куртку и вешаю на блестящий крючок. Котенок — единственное существо, о котором я беспокоюсь, прижимается ко мне, и я успокаивающе глажу его шерстяную голову.

— Слава, как же замечательно,

что ты нашел время и возможность навестить нас! — Наташа крепко сжимает мою руку. — Мне очень, очень приятно наконец с тобой познакомиться. Давай же, входи скорее!

Святые угодники, подумать только, эта стерва великодушно приглашает меня в мой собственный дом…

Почтительно улыбаюсь ей, она отвечает тем же, но, прочитав в моих глазах не слишком скрываемое презрение, тут же захлопывается.

— Привет, добро пожаловать! Ого, а кто это у нас тут? — отмерев, хрипит дурочка, осторожно забирает у меня растрепанного, одеревеневшего от ужаса котенка и скрывается с ним в глубине дома.

Я ожидал истерики с падением на колени и бреда про бабочек, но девочка довольно неплохо справляется — вполне правдоподобно изобразила радость. Хотя вероятность, что она попросту ни черта не поняла, тоже никто не отменял.

Мне сейчас вообще не до нее — отвешиваю дежурный комплимент ее матушке, принимаю приглашение, и меня препровождают в столовую.

Похоже, я прервал семейный ужин — бежевая шелковая скатерть без единой складки или залома заставлена несколькими видами салатов и основных блюд, на накрахмаленных салфетках поблескивает безукоризненно начищенное столовое серебро. Едва ли Наташа успела бы накрыть такую поляну за время, пока я сюда добирался, однако это и не ресторанная еда. Должно быть, все трапезы папаши теперь проходят именно так, и от досады хочется смачно харкнуть под ноги — прямо на сияющий чистотой пол.

Но я голоден и, пожалуй, воспользуюсь халявой — отодвигаю стул и занимаю свое законное место, хотя прекрасно вижу — до того, как я заявился, на нем сидела Наташа. Как ни в чем не бывало смотрю на нее, невинно хлопаю ресницами, и она поспешно отодвигает свои приборы и ставит передо мной чистые.

Папаша, вечно пребывающий не в теме (по причине удобства такой жизненной позиции), удовлетворенно крякает, плюхается напротив, а его жена заботливо передает мне салат, хлеб, салфетку, солонку и все, что я периодически у нее прошу.

Подло и приторно улыбаюсь, вспоминаю полузабытые манеры, вооружившись вилкой и ножом, принимаюсь есть и исподтишка наблюдаю за отцом. Я высматриваю подвох, жду, когда придурок проколется, потому что он просто не может быть таким — расслабленным, улыбчивым, спокойным.

Он напрягает меня до оскомины, я мог бы прямо сейчас подпортить его блаженное настроение, но пока держусь непринужденно — никто не должен догадаться, какой гребаный ад творится в моей душе.

Надо признать, стерва вкусно готовит, видимо, поэтому отца настолько сильно развезло. Моя мать никогда не старалась ему угодить и чаще всего просто забивала на приготовление еды.

В коридоре шаркают шаги. Перестаю жевать и в замешательстве оглядываюсь — я так увлекся созерцанием этого балагана, что начисто забыл о существовании «папиной радости».