Вырла

Мика Мортинен

– Ты нахера врачка по мозгам притащил, Финик?

Интонация сочетала в себе издёвку, тревогу и угрозу.

– Выродка твоего кто утихомирит? – спросил майор. – Пущай дальше бегает?

– Ты его не арестуешь. Пиши – несчастный случай.

– Где тело?

– Доставляется на твою историческую родину. Жива Оксанка, пузо ей заштопают. Убирай пацана. И сам вали.

ФМ услышал (опять) бессильный зубовный скрежет железного Финка.

– Георгий Семёнович, ваш сын может умереть. – Зачем Федя рот открыл? Он ведь собирался «слиться». Пресловутой «врачебной святостью» проникся?! Чертово любопытство

вновь победило благословенный похуизм?

«Медведь – опаснейший хищник в наших лесах», – говорил Теодору дед, Тарас Богданович, бывалый охотник. – «Убивает, а жрать предпочитает тухлятинку! Прячет добычу, пока она не разложится до мягкости. Видал я медвежий схрон: обглоданного оленя и девочку. Без скальпа. Она еще дышала, бедняжка, в обмороке была. Он ее за мертвую и принял. Старый, хитрый. Тридцать годков по тайге от пули и капкана уходил. Местные даже не знали, что у них под боком завелся людоед. Лакомился он нашим братом не часто. Гурман! Выбирал детей – мы потом по косточкам определили. Когда Найда, собака Мансура, я тебе его фотографию показывал – богатырь-мужик, царство ему небесное, едва полтинник разменял, от малярии помер! Так-то, Феся, кого медведь на тот свет уволочёт, кого – комар! Не туда меня… ладно. Когда Найда впилась медведю в глотку, я в него уже всю «Сайгу» разрядил. Он умирал. И веришь, нет? Он на меня попер! В башке три дырки, на нем лайка висит, со мной Мансур и два его свояка, злющих хакаса! Он нашей смерти жаждал, Фесь, яростно, страстно! Я и те хакасы почти согласились отдать медведю душу. Вооруженные мужики! Он заворожил нас, будто кроликов!»

«Ты чувствуешь последний вздох, покидающий их тела, смотришь им в глаза. Человек в этой ситуации – Бог!» – откровенничал американский серийник Тэд Банди о радостях убийства.

Федя дипломную работу делал по «тезке» Тэду. Проводил параллель между ним и «опаснейшим хищником». Озаглавил броско: «Not Teddy Bear» 5 .

Настоящих же психопатов alive мистер Тризны ранее не встречал.

Селижора шагнул к нему. Федор обмер. Будто кролик. Шарманка памяти прокручивала стишок про медведя из книги «русских народных сказок», наложив его на жуткую атональную «детскую» музычку.

5

«Не плюшевый мишка». Обыгрывается имя Тед и название игрушки.

Ля-ля-ля ля ля ля.

Ля-ля-ля ля ля ля.

Скарлы-скырлы-скырлы.

На липовой ноге,

На березовой клюке.

Все по селам спят,

По деревням спят,

Одна баба не спит —

На моей коже сидит,

Мою шерсть прядет,

Мое мясо варит.

– Я опасаюсь массовой истерии. – Голос психотерапевта прозвучал обманчиво твердо. – В вашем поселке, Георгий Семёнович.

Из белозубой «пасти» Селижоры воняло чесноком, высокоградусным алкоголем и дисбактериозом

кишечника. «Гиперборейцы» ЧОПали на Федю.

Скырлы, скырлы…

Путь им преградил бравый «майор Том». Рука его поглаживала кобуру «Макарова».

Селижора отвернулся к балкону, к нежной летней ночи. Сырная голова луны катилась по темно-синему бархату неба, попорченному звездной молью.

Из леса доносились трели соловья…

Глава восьмая. Никтогилофобия и путеофобия.

И чей-то крик.

– АААААА! ПАААААААА!

Селижаров-старший махнул охранникам, чтоб не трогали Теодора. Вздохнул:

– Третий раз орет. Выманивает.

– Это острый психоз. Я поговорю с Владиславом, попытаюсь успокоить. Не получится, тогда ваши люди его скрутят, и я вколю реланиум.

Ухмылка придала роже Селижоры асимметрию полотен avant-garde, усилила безобразие настолько, что оно почти обратилось в красоту. Но чуда, как с Финком, не случилось.

– Мои люди до утра в лес не сунутся.

– Почему?

– Они в курсах, что с копчеными стало.

«С таджиками», – перевел доктор Тризны.

– И не пизди про съехавшую кукуху! Орзу, бригадир, серьезный человек. Был. Что его грохнуло?

ФМ оглянулся на Евгения Петровича.

– Хэ Зэ.

– Орзу без валыны срать не ходил. Выхватывал быстрей меня. Что его грохнуло, Финик?

– Kyrp"a tiet"a"a, – повторил Петрович. – Хэ Зэ.

– Шутовка? – вклинился робким баском крупный «гипербореец», точь-в-точь боевой орк Мордора.

– Валяй, – санкционировал Георгий Семёнович. – Излагай.

– Ну… Сестрёна рассказывала. Ей семнадцать было. Она с Зареченских, дальних на автобусе возвращалась. Тридцать пятый Ка еще не отменили, ну, который на заправку заворачивал у кафе Калерии Анатольевны мужа, а он не вздернулся еще.

– Толян, базарь по делу!

– Ну… на заправке сортир, платный, сука! Семь рублей! Сестрёне приспичило, она молока парного у бабки надулась…

– Толян! – рявкнул Селижора. Подскочили все. Кроме Финка.

Толян ускорился:

– Зашла в тубзик, сходила того-сего, руки моет. Херак, сзади варежку зажали, к умывалке нагнули, жопу мацают, труселя сдирают. Ни дыхнуть, ни пернуть. Лохматуха че-то тычется, тычется, никак. И, короче, ебнул ей. Локтем по шее. Она, такая, сползла, гудбай, мама. И тут лохматого к стене – херак! Темно, сестрёне не видно – кто, чего. Она за дверь. В автобус. Час ждали водилу. Он приперся покарябанный. И через неделю тоже, ну…

– ЧТО?!! – хором воскликнули Федор Михайлович, Евгений Петрович и Георгий Семёнович.

– Вздернулся! Сестрёну русалка выручила, шутовка. Бабы под защитой у нее. А лес ваще ееный. Олин! Оля – баба!

Селижора и майор приняли бредовые Толяновы выводы весьма толерантно. Переглянулись, покивали. Феденька глазам не верил:

– Господа, мы расшифровываем геном! Мы создаем роботов! Исследуем Марс! Боязнь ночного леса, никтогилофобия, пережиток крестьянских суеверий!

Береньзяне молчали. Федя заставил себя медленно сосчитать до пяти. Поселочек! Деревня сумасшедших!

– Допустим… Допустим. – Он смотрел на Селижору. – Я приведу вашего сына, Георгий Семенович. Отвоюю его у русалки Ольги, кикиморы Инги и гадалки Ванги. Вы спонсируете парочку палат для пациентов типа Владислава? Плюс – лекарства. В аптеке один феназепам, и то просроченный!