Выпитое солнце
Шрифт:
Октябрина хотела закричать, упасть, спрятаться, хотя бы двинуться в сторону, но она стояла. Это событие – не ее выбор. Тогда в дом она пришла сама, но сейчас… Сейчас она не предвидела этого, не готова. Это нажатие было бы не ее выбором. Дух Октябрины протестовал.
Белоснежный лик Арсения на фоне черного пистолета казался почти написанным на холсте. Свет из окна падал ему под ноги, белая рубаха его почти светилась, становилась новым солнцем.
– Ты же уже однажды пообещала мне следовать за мной, – прошептал Арсений и – опустил пистолет. – Ты обещала забыть эти мысли. Я показал тебе столько людей, выбравшихся на свет, людей, которые выбрали жизнь. Я думал, что ты с нами. А сейчас вижу, что не забыла.
Пистолет все еще в его руке. Может поднять и – выстрелить.
Горячая, склизкая, толстая, как змея в венах, мысль проскользнула по Октябрине – она бы уже не хотела видеть, как пуля летит в нее. Она бы не хотела видеть и ту дыру в стене дома, откуда ее спас Арсений. Октябрина просто хотела видеть.
– Я, я… – прохрипела Октябрина, и слезы обожгли ее глаза. – Арсений.
Горячие колени уперлись в холодный деревянный пол. В голове Октябрины пусто, пугающе пусто. Воздух не свистит, мысли не летают как подстреленные голуби, даже страха нет. Ладони касаются пола и Октябрина чувствует неровности, стертые чужими ногами. По этим доскам ступали, наверное, сотни людей. Вокруг – тишина, дом не вздыхает, окна не дрожат, не пытаются забыть увиденное и показанное миру, даже полы не скрипят.
– Какой херовый из тебя психолог! – она сначала прошептала, протерла ладонями пол, уткнулась лбом в прохладный кусочек ковра, а потом закричала. – Сука, сука, Арсений! Сука ты!
Арсений сел на пол рядом. Октябрины не касался, но смотрел. Октябрина плакала столько, что в какой-то момент поняла – не выдавит из себя больше ни слезинки еще очень долго.
– Теперь я вижу, что ты не хочешь этого, – шепнул Арсений через какое-то время.
– Как?! Как ты это видишь?! – прокричала Октябрина и ударила лбом по полу. – Сука, сука, сука, как, как ты это видишь? Всевидящий ты что ли!
Она плакала, утирая лбом пыль с пола. Доски под ней напитались влагой, колени болели, а Арсений сидел рядом и молчал. Тишина дома теперь казалась оглушительной, хотелось закричать, разрушить его до основания. Его – позволившего Октябрине подумать, что где-то у нее на самом деле может быть дом.
Арсений коснулся плеча Октябрины, а у нее не было даже сил сбросить его руки. Прикосновение его все еще теплое, родное.
– Когда-то давно я был очень зависим от алкоголя, – начал Арсений, а Октябрина вздрогнула. – Я не особо хотел жить. Мне жизнь была не нужна. Я пил, пил, не просыхая. Я пил каждый день, ходил по чужим квартирам, ночевал там, пил, курил, может, еще что-то. Я даже не помню этого времени. Я пил так, что мог бы в любое утро не проснуться. Но меня это даже не волновало. Меня ничто не волновало. Я пил и вспоминал брата. На загаженных кухнях, на свободной табуретке, я видел его. Сначала он никогда не смотрел на меня с укоризной.
Октябрина попыталась повернуться, но только упала на пол и перекатилась на спину. Арсений сидел над ней на коленях и смотрел ей в лицо. Взгляд его был стеклянный, такой же как когда-то у Октябрины в клубе. Она вдруг почувствовала, что чувствовал и он: его историю, может, тоже никто не слушал. Ему нужен человек, способный услышать.
– Я хотел умереть больше всего на свете, но люди, которые в какой-то момент нашли меня на обрыве моей жизни, успели схватить за капюшон и оттащить. Не думай, что это произошло быстро, нет. Боря расскажет тебе, сколько пытался отучить меня пить таблетками, назиданиями, угрозами. Ничто не работало – я думал, что только смерть отберет мои страдания. Я всю жизнь жил с тяжестью чужой смерти на плечах, моя жизнь казалась уже невыносимой ношей. Я будто жил взаймы. Я думал, что должен был умереть вместо брата, потому что из него вышло бы больше толку. Я совсем не понимал, зачем Земля меня носит. – Арсений вздохнул, поднял дрожащую руку к шее и схватился за цепочку. – Но Боря отучил меня пить. Он меня спас от смерти. У него был целый план, он потом сказал. Мы уехали в степи на юг, там было очень красиво. – Арсений сглотнул. – Боря напился сам так, что чуть не умер. Мы пили вдвоем, а потом он начал пить две
Арсений отпустил цепочку, но так, словно все еще хотел к ней вскоре прикоснуться. Пальцами от провел от шеи до живота, рука упала ему на колени. Октябрина чувствовала, как в горле застряла горечь слез, но плакать, нарушать исповедь Арсения она не могла.
– Потом я навсегда бросил пить. Я пытался бежать от мыслей о саморазрушении. Я путешествовал, менял города как заставку на телефоне. Если взять карту и отметить, в каких городах России я был, какая-то часть карты будет полностью закрашена. Но мысли бежали быстрее машин, попуток, поездов. Я не мог от них спрятаться.
– Но ты ведь смог, – выдавила Октябрина и замолчала. Арсений посмотрел на нее безучастно.
– Смог, но без шока не обошлось. Смерть такая, если однажды о ней подумаешь и почувствуешь, как холод пробежит по коже, – все, до конца жизни не успокоишься. – Он посмотрел на свои руки на коленях. – Во сне я однажды увидел брата. Мы были в поле, вокруг нас – пшеница, уже созревшая. Я видел его по пояс, брат дрожал. Думаю, он сломал ноги, когда падал с пятого этажа. Стоять ему тяжело. Он отчитал меня и сказал, что ради него я должен избрать другой путь. Он говорил, что моя жизнь и так коротка. Наша жизнь – пшик для мира, нас никто не заметит. Но для нас мы – вечность. Эту вечность мы носим в себе, эту непосильную ношу, которую даже ощутить нельзя. И он достал спичку из кармана, зажег ее и бросил под ноги. Брат поджег пшеницу, огонь объял его, огонь объял меня. Я чувствовал гарь, я глотал ее, кашлял. Поднявшиеся к черным небесам огарки осели в волосах, на языке. Я глотал огонь и вдруг почувствовал, что мне не больно. Пшеница горела, ветер нес огонь за нас. Брат остался невредим, я – тоже. А под сожженной пшеницей пролезали зеленые ростки. И тогда брат сказал мне: «Ты бы не возродился так. Пшеница вырастет такая же, один в один, а ты – всегда другой. Каждый твой пожар тебя изменит. Это – второй. В первом ты почти сгорел внешне, но второй даже не опалил тебя снаружи». И он исчез, а я стоял на горевшем поле. Я ходил мимо огня, а за мной зеленели ростки. А я шел за огнем и чувствовал, что жар его меня спасает. И когда я почувствовал это, пошел дождь и успокоил мою кожу. – Арсений улыбнулся. – Я чувствовал, что в тот раз переродился. Вокруг меня все было то же самое, когда я проснулся. И мне то самое в миг стало противно. И вот, так я решил стать таким, каким ты меня знаешь. Мне ответ держать не только перед собой теперь, а еще и перед братом. Он не просто так ко мне пришел. Он спас меня, а я теперь хочу спасти других.
Октябрина пыталась осознать его слова, но перед собой видела только пожар. Его второй пожар. Арсений видел такой кошмар и нашел в нем спасение? Как же такое возможно? Представлять горевшего Арсения совсем не хотелось, но белая его кофта, длинные руки, распростертые к огню – Октябрина видела его, хотя совсем не хотела. Октябрина подняла голову и посмотрела на Арсения. На миг ей даже показалось, что в его глазах блеснуло кострище. Но они были все те же. Он был все тот же – тот, который появился после второго пожара.
– Знаешь, а ведь мы не просто так встретились. – Арсений невесело улыбнулся. – У нас с тобой из-за других какая-то программа на саморазрушение включилась. У тебя из-за этого придурка Ромы, у меня – из-за смерти брата. – Арсений снова потеребил цепочку на шее. – Мне все казалось, что я умру и встречу его там. Что я очнусь на том свете, вокруг свет, на фоне света – брат в том же прикиде, в каком и умер. – Голос Арсения надломился, Арсений всхлипнул, но продолжил. – Что он улыбнется, протянет руку и скажет мне: «Арсений, брат, привет. Я так по тебе скучал, я так тебя ждал. Пойдем, я тебе все объясню» и обнимет.