Выход воспрещен
Шрифт:
Жаль только, ничего особого так и не увидел. Вокзал и вокзал, перед ними площадь и площадь, благо что народа мало, ну а что потом? Воронок и воронок. Из него на местные красоты не полюбуешься, знаменитые башни не увидишь. Впрочем, не бьют, не стреляют, курево не отнимают, везут себе и везут. Чего еще желать?
— «НИИ селекции и утилизации крупного рогатого скота города Стакомска»? — прочитал я вслух аббревиатуру на входе в мрачном массивное здание, напоминающее помесь гигантского серого склепа с музеем, — Да вы издеваетесь…
— Что
— А что скот, так на лице написано, — хрюкнул я под согласное хрюканье товарищей милиционеров, — Хорошо, что рогов нет…
— Твоя прическа вполне на них тянет, — не стали меня утешать.
Холл был мрачным, пустым и безлюдным, как и коридоры за ним. Большая, давящая и полутемная коробка. Мы шагали, как три разумные блохи в могильнике мамонта.
— Хорошая атмосфера, — не стал держать в себе всё я, — Наверное, тут утренники просто бомбические проводят.
— Сюда, по своей воле, Изотов, никто не суется, — с максимальным ехидством в голосе, определенно помня о гирях, ответил мне один из неназвавшихся милиционеров, — И по приказу тоже не рвутся.
— Ага, — не менее радостно поддержал его собрат, прущий сумку с моим пожитками.
Меня от таких новостей продрал бодрый такой морозняк по всей спине. Нет, знал, конечно, что жопа светит, но как-то много всего на одного невинного сиротинушку за последние пару суток. Отличника, девственного, нецелованного…
Лифт был ого-го. Причем это «ого-го» просто-напросто раззявилось в сплошной стене, светя нам уютными потрохами комнаты 7х7х4 метра, причем последнее в высоту. На такой херотации можно было мамонтов катать, что вполне объяснялось габаритами некоторых неогенов, но меня скрючило лишь тогда, когда двери лифта закрылись. На них, с внутренней стороны, красовался здоровеннейший герб. Серп, молот, посередине рука, сжатая в кулак, удерживающая в нём молнию.
Общий символ советских неогенов. Но какой-же, сволочь, здоровый.
Ехали долго, я даже перестал удивляться. Ну да, два простых советских милиционера едут со мной в тайном лифте несуществующего института куда-то вниз. Что будет дальше? Секретная база, где меня ждёт гомосексуалист Лещенко с его скальпелями и формалином? Приветственная вечеринка от всех уродов Стакомска? Простая коммунистическая оргия милиционеров?
Не угадал. Лифт открылся в кабинете. Или в зале, где могут танцевать одновременно три сотни балерин, но кто-то решил, что они пойдут нахер танцевать в других местах, а сам просто воткнул посреди огромного пустого пространства, выложенного мрамором, одинокий стол со светильником. Здоровый, правда, стол, монументальный такой, красивый, из темного дерева, с телефоном дисковым, толстым ноутбуком, перьевой ручкой и разными папками с важными бумагами. Как у директора мясокомбината.
А за столом сидела она. Женщина. Тут же, между прочим, вставшая, для того чтобы, опершись руками на столешницу, с интересом следить за нашим приближением. Тяжелые длинные волосы хозяйки кабинета
Описать её было мне было сложно просто потому, что таких слов не существовало. Монументальная, красивая, страшная, строгая… это всё не передавало вообще ничего. Высокая? Да! Два метра с лишним будет точно! Широкоплечая? Еще как! Оба мента по сравнению с этой дамой были как слегка упитанные щенята. Но…
Как если бы натуральная немецкая валькирия, белокурая, могучая и высокая, была бы принята в комсомол. В юном, так сказать, возрасте. Потом был десяток лет войн и прочих испытаний, где эти валькирии шляются, которые та с успехом проходила, став главной валькирией, валькирией-боссом, элитной валькирией и заместителем самого Одина. Была под выстрелами, взрывами, холодняком, гуляла по минам, боролась с белыми медведями, выползала из эпицентра ядерного взрыва, пила с северными моряками и подняла три целины за пятилетку… Кони и горящие избы? Это релаксационные упражнения.
Нет, шрамов на лице этой (не говорить бой-баба! Война-женщина!!) дамы было не так уж много. Один косой на подбородке, кривое маленькое пятно ожога на скуле, разрезанная надвое бровь. Красоту не портили. Этой красоты вообще не ощущалось, сплошная эпичность. А потом оно заговорило… глубоким, ровным, пробирающим до нутра голосом.
— Так вот ты какой, Симулянт… Проходи, присаживайся. Нам есть о чем поговорить. Ах да… и добро пожаловать в Стакомск! Ты теперь моя головная боль.
Глава 4. Дебют засранного казачка
— Итак, товарищи студенты! Перед тем, как вами будет услышана первая лекция курса «Введение в неогенику», я, Евгений Юрьевич Синицын, зам. кафедры Теории неогенеза, хочу рассказать вам небольшую историю. Привести, так сказать, несколько примеров из истории. Может, о некоторых вы уже слышали, но без подробностей, которые собираюсь поведать я, поэтому будьте, пожалуйста, предельно внимательны.
— Первым я назову имя, очень известное имя. Его думаю, слышал уже весь мир. Майкл Лайкерс, он же Выжигатель, Пламенный человек, Небесный Огонь. Один из самых известных неосапиантов второго поколения, признанный герой Америки, активно действующий уже восемнадцать лет. Думаю, все из вас в курсе, что раньше его звали Михаил Любимов, благо наша советская пресса не дает американцам замолчать и исказить этот факт. Проще говоря, товарищи студенты, великий американский герой является перебежчиком из Союза…
(оживление зала, битком набитого молодежью)
— Тишина в зале! Я еще не упомянул ничего интересного, как вы уже готовы начать тратить своё и моё время на бессмысленные и непродуктивные обсуждения! Тишина, я сказал! Фадеев, будьте добры!
(невидимая сила что-то делает с голосовыми связками присутствующих в зале студентов, не деля их на молчаливо слушавших и оживленно заговоривших. Подобное действо моментально вгоняет всю аудиторию в глубокий шок. Лектор, удовлетворенно кивнув невзрачному серьезному ассистенту в очках, продолжает говорить)