Выход где вход

Алексеева Татьяна Сергеевна

— Ну, не такие ж все дурачки, — недоверчиво покосился Костя.

— Так дурачок-то — это кто? — обрадовано сообщила Вера, обретя неожиданную опору. — Тот, кто реальность от вымысла не отличает. Ну, или вымысел принимает за самую первую и близкую реальность. Недаром он у нас — главный герой всех сказок. Лично я убеждена, что миф, то бишь воображаемое, для нашей земли первичен. Сначала реши, 'како веруеши', а уже потом можно землю пахать и дороги с домами строить…

— Так можно всё, что угодно оправдать! — разгоряченно вступила Марина, начав от переживаний поглощать одну конфету за другой. — Получается,

нам уже не интересно разворачивать производство, дороги прокладывать. Всё это — в пренебрежении и заброшено… У нас, видишь ли, есть более важная задача — веру обрести! Такую веру, за которую и умереть не страшно. Вот и получается замкнутый круг — здесь живут для того, чтобы умереть. Я права?

Костя, к которому был обращен вопрос, не успела отозваться. Взбудораженная Вера перехватила инициативу:

— Вовсе наоборот. Веру ищут именно потому, что не хотят умирать. Причастность к мифу дает бессмертие. А без него человек — как пылинка…

— О-о-о! — у Марины даже глаза округлились от негодования. — Ты сама не понимаешь, как далеко в таких рассуждениях можно зайти. По-твоему, человеческая жизнь ничего не стоит? Сама по себе — безо всякого мифа?

Костя молча слушал, водя пальцем по скатерти с озерцами и домиками. Сгреб крошки от печенья в горку и затем аккуратно сложил из них кружок.

— Осталось только объявить 'Отца народов' бескорыстным творцом новой религии, сослаться на массовое зомбирование или тотальный гипноз! — досадовала Марина. — И опять нет виноватых, и никто не несет ответственности.

Разлегшийся у порога рыжий кот проснулся и встревожено приподнял голову, недовольный тем, что мягкое журчание голосов переродилось в тревожный рокот.

— Лично мне не понятно, куда делась тысячелетняя религиозность, пустившая вроде бы глубокие корни? — поинтересовался Костя, превращая сложенный им кружок из печеньевых крошек обратно в хаос. — Пальцем ткнули — и все посыпалось? Никакого сопротивления?

— Да никуда она не делась, — тоскливо вздохнула Вера, ковыряя бисквит. — Наоборот, проявилась очень последовательно.

— Это в чем же? — иронически уточнила Марина.

Вера спешно проглотила уже откушенный кусочек.

— Я уверена, что в обход сознания, на уровне ощущений, у нас господствует обожествление мечты, сказки. Человеческой способности пересоздавать мир на новый лад. Отсюда и странничество… В бродяжничестве и скитаниях народ видел проявление силы, потому что человек уходил за своей мечтой. Не соблазнялся тем, что ему предлагал мир. С чего бы ещё так обожествлять странничество и дорогу?

— Понятно, — хмыкнул Костя, выкладывая из печеньевых крошек теперь уже квадратик. — Ну, а православие-то как же?

— Так вот в XX веке и вышло на поверхность то, что в народном сознании было глубже. В средневековой Руси бродяжничество было нормой.

— Но сейчас, слава Богу, не средневековье… Причем тут скитальчество? Мы ж о сталинизме говорили, — изумился Костя, завершив из печенья квадратик.

— Ну, так в сталинизме наша подлинная вера и проявилась! — рассердилась Вера на непонимание. — Вот она главная религия-то российская — жить в сказке! А всё прозаическое и материальное — отвергать. Оно ж крылья мечте подрезает.

— Я тоже что-то не пойму, — мотнула головой Марина, стряхивая наваждение. — Начали вроде с репрессий…

— Репрессии — это уже следствие. Первопричина — в вере, — настаивала Вера. — Я всерьез считаю, что Сталин

воплотил вековые чаяния народа! Он дал разочарованному народу новую сказку — образ смеющейся, цветущей страны, в которой никогда не заходит солнце. И как гарантию — образ себя, Главного Сказочника, способного ради своих фантазий сгнобить в вечной мерзлоте миллионы людей. Это ли не доказательство?

— Доказательство чего? — чуть не поперхнулась Марина.

— Того, что мечта — реальна! — медленно, словно вдалбливая тупым детям, протянула Вера. — Недаром в наши дни Кремль опять рекламой обвесили и написали 'Включи воображение!'. Движемся к корням…

Задребезжавший телефон помог Косте улетучиться из кухни. Оказалось, что звонили ему, и он пропал в одной из комнат, поплотнее прикрыв дверь.

— Ох, Верочка, — Марина затарабанила пальцами по столу, будто играла на пианино. — Кем ты себя возомнила? Ты так лихо рассуждаешь о народном сознании, об истории, будто фишки на игровом поле переставляешь…

— Мариш, не сердись, — извиняющимся детским голосом залепетала Вера. — Я ужасы сталинизма не оправдываю. Просто личности такого масштаба не сами по себе действуют. За ними всегда — напор стихии и коллективных ожиданий. Они принимают его на себя и потому позволяют себе многое. 'Бездна призывает бездну…'.

Вера заметалась, чувствуя растерянность. Марина невольно угодила в цель, заподозрив у неё невысказанную тайну. У Веры и сомнений не было, что всеобщее счастье начинается с масштабного замысла… С того, чтобы расправить карту ожидаемых событий, словно помятую бумажку, на коленке и бегло оценить, куда какие стрелочки показывают и где процарапаны границы. Самоощущение шахматиста, прозревающего многоходовую комбинацию, порой просыпалось и в ней. Фантазии о том, как она направляет своих клиентов, словно шахматные фигурки на доске, угадывая их слабости и страхи, вдруг испугали её саму.

Странное пугающее очарование, заключённое в образе Пастыря, загоняющего в сарай ленивых овец, или Кормчего, знающего наперёд точку прибытия, оказалось, имело над ней огромную власть. Похоже, оно и было той путеводной звездой, которая неотступно её манила все годы. Вера и рада была бы стряхнуть наваждение. Отмахнуться от страшного воспоминания о всесильном 'Отце народов'… Но фигура, склонённая над картой, птичий глаз, мгновенно оценивающий расстановку сил и перспективу, запомнилась ещё в детстве — с какого-то старого плаката.

Всевидящее око… 'Он думает о нас'… Маленькой Вере казалось, что только таким и может быть настоящий Пастырь — не о частностях, а обо всём мире радеющем, о всеобщем спасении и исправлении. А лист бумаги на столе перед вождём, развёрнутый в карту, как раз и символизировал узкую тропу и неторный путь, которые ещё нужно суметь проложить, прочертить по топкой и неосвоенной местности. И тот карандашиком вроде бы уже даже что-то на той карте намечал…

Потом, когда Вера подросла, она узнала про ужасы и репрессии. Но дурное воплощение идеала не отменяло самого идеала: вот так посмотреть сверху проницательным взглядом на карту, — и понять, где и что должно стоять и на каких местах находиться… Суметь вместить в себя целый мир, продумать в мельчайших деталях его устройство… Всё историческое, о чём она потом читала, не могло стереть из памяти поразившей в детстве картинки: вседержителя, склонившегося над картой и пестующего в своих замыслах, каким будет первый день мироздания, каким пятый, каким шестой…