Выход где вход
Шрифт:
— Вот прямо сейчас поняла — у тебя в подъезде, — затараторила она, различив на пороге Марину. — Вспомни наш зимний круговорот, когда снег выпадает впервые, потом буреет, тает, превращается в слякоть. А затем опять спускается с неба как новенький… Это же для нас — живой опыт умирания и нового рождения. Такая философия в воздухе разлита — бери, не хочу.
— Привет, — откликнулась Марина, пряча улыбку. — А у меня Софья в гостях, представляешь? Буквально пару часов назад приехала — как твой
Вера охнула. Вот удача-то — и Софью повидать, и с Мариной наедине не сидеть. Не выдумывать темы для разговора, не изображать безмятежность. Едва не промахнувшись мимо тапок, она ринулась на кухню.
Софья редко выбиралась из своего Питера, не в силах доехать даже до Москвы. По профессии она была историком. В одиночку растила без конца хворающего ребенка. Сложно сочетала научную работу с многочисленными приработками 'вокруг, да около'. Временами преподавала. Трудилась над монографией, выкраивая для этого свободные часы и проявляя чудеса организованности. Что-то труднодоступное про старообрядческую рукописную книгу.
— Вот чудеса-то! Как давно мы тебя не видели! — потянулась обниматься Вера, слегка порушив стоящую на столе посуду.
Да вот вырвалась в архив на денёк, — разулыбалась Софья навстречу. — Иначе книгу никогда не закончу. Уговорила тётю с Олежкой посидеть. Он у меня всё болеет. А ты что в коридоре Маринке излагала? Заметки фенолога?
Податься в фенологи — моя тайная мечта, — расцвела в ответ Вера. — Но ещё больше завидую древним китайцам. Вот жизнь у людей была! Сидишь себе на берегу, плетешь корзину и тихо наблюдаешь за переменами в природе. За тем, как всё взаимосвязано. Ветер осенью подул — листья взлетели, а где полёт, там и падение… Так и плетёшь вместе с циновкой или сетью древнюю китайскую философию. Не сходя с места, без лишней суеты.
Следом за Верой на кухне появилась Марина, в лиловом вязаном платье почти до пят, с овальным вырезом, обнажающим ключицы. Разбегающиеся в стороны рыжие пряди прихватила обручем. За ней плелся кот с отсутствующим взглядом и ленцой в походке. Не доходя до середины кухни, развалился возле двери.
Зайка, тебе чай или кофе? — нежно поинтересовалась Марина. — А, может быть, ты есть хочешь? Подогреть?
Нет-нет, мне — чай! — бодро откликнулась Вера, внутреннее сжавшись от интимного 'зайки'.
В ребристые темно-синие чашки с золотым узором потекла дымящаяся заварка.
— М-м-м-м, — Вера потянула носом воздух. — Сегодня чай с лепестками розы? Или это имбирь с кусочками земляники? Что-то я в них путаюсь…
— Почему только розы? — поправила Марина, выставляя на стол блюдо с лимонным пирогом и прозрачные вазочки со сладким. — Там еще голубика, соцветия мальвы, макадамский орех.
— Чем вы тут занимаетесь? — изобразила недоумение Софья. — Я прямо в кружке завариваю нашу
Умные Софьины глаза светились над чашкой. От её фигуры веяло надежностью, энергией и веселостью. За долгие годы знакомства Вера ни разу не слышала, чтобы Софья кого-нибудь винила или на что-то жаловалась… Хотя бесконечно болеющий ребенок, безденежье, съемные квартиры и сварливые родственники были далеко не полным перечнем её жизненных проблем.
— Ну, давай, рассказывай, — потянула она Софью за рукав, тоном ребенка, заждавшегося сказки. — Как там у тебя? Что творится?
Некоторое время тишина нарушалась лишь звучанием хорошо поставленного, благодаря преподавательской работе, баска. Из любой незатейливой жизненной истории Софья ухитрялась слепить новеллу, смакуя детали, живописуя характеры и до конца выдерживая интригу. Но, даже корчась от смеха, Вера успевала подумать: 'Как она ухитряется свои житейские ужасы превращать в уморительный анекдот? Я бы повесилась, если б на меня столько трудностей свалилось. Мне и моих-то достаточно'. Судя по выражению Марининых глаз, она думала примерно то же.
Обе обхаживали Софью чуть-чуть по-детски — подкладывая куски пирога, подливая свежего чая, нежно заглядывая в глаза. Не знали уж, как и выразить ей свое обожание. Но прямо выплеснуть восхищение её личностью почти не удавалось. Она тут же оборачивала всё в шутку, скрываясь за какой-нибудь забавной маской. Подтрунивать над собой Софья никогда не уставала. Друзьям оставалось лишь надеяться, что она чувствует, как те её любят, и смиряться с предлагаемой дистанцией. В конце концов, это была оборотная сторона так восхищавшей их в Софье жизненной стойкости.
По Софьиной голове равномерно пробивала седина — не прядями, а отдельными искрами, отчего волосы у неё стали цвета перца с солью. Вокруг глаз и губ залегли глубокие морщины. Дрябловатая, блёклая, отливающая синевой кожа изукрашена зигзагами сосудов. И сколько бы она не смеялась, глаза оставались серьёзными. Подмечая все эти приметы возраста, Вера считывала по ним степень Софьиной усталости. Догадывалась о том, что оставалось нерассказанным, упрятанным за комичными историями.
Вера вглядывалась в Софью, надеясь получить подсказку. Пробовала за её словами и обликом различить что-то важное для себя… Может, вот как надо жить — упереться в свою задачу, отрешиться от всех и тихо, как крот, рыть свой ход сквозь земную толщу? Ведь и Вера могла бы вернуться к своей научной теме, тупо писать статьи за три копейки. Подрабатывать на пяти работах… Да почему бы и заброшенный диссер не попробовать закончить? Светлана Савельевна будет только 'за'. Формальных препятствий к возвращению в профессию вроде бы не было, кроме соображений о зарплате. По крайней мере, Вере так казалось.