Выдумщик
Шрифт:
– Сделаем! – я глотнул слюну.
Появление мое за столом бай встретил довольно мрачно. Мол – еще один «референт»? Да. Но – другой!
– У меня-то никого нет, – выпив и закусив, доложил я. – Ну, разве что кроме тех, которые нужны мне! – Но этого я не сказал. А сказал следующее: – А вот у друга моего Петьки, кинорежиссера, точно есть! Причем – кинозвезды! Мир кино!
Тут бай несколько оживился, но кинорежиссер Петька пришел почему-то один.
– Еле вырвался со съемок! – пояснил он и набросился на еду. Подзаправившись, обнаглел. – А почему ты, собственно, позвал меня? Я человек творческий, меня бабы не интересуют… Ну, хорошо… – задумался, поскольку закуски на столе еще были. – Попробую… администратору позвонить!
Цепочка
Было вызвано семь такси – меньше никак! – и караван тронулся. Не могли же мы бросить гостя в самый важный момент? Войдя (разумеется, в нашем сопровождении) в номер люкс, бай удалился с дамой в спальню – и почти тут же до нас донесся звонкий звук пощечины, и возмущенная гостья, на прощанье обозвав нас, выскочила из номера. Бай так больше и не появился, видимо, прилег отдохнуть. А мы долго еще спорили о прекрасном…
Как мы пережили застой? Наш взлет, случившийся в шестидесятые, как-то иссяк, оставив лишь послевкусие, а в литературу грубо (на наш взгляд) вломились «почвенники», захватившие все. Нас, «исчадье городов» и даже гостиных, ненавидели и печатали редко: «А-а! Живы еще?» Все вдруг как-то… опростилось. Помню, блуждая одиноким и голодным по городу, я забрел в какой-то романтический парк. Скрипели голые деревья, кричали вороны. Одиночество, грусть, безнадежность. Впрочем, как это случается, конец оказался началом. Я рассмотрел старинное монастырское здание за деревьями и пошел туда. В этом грустном здании оказался городской комитет комсомола. После этого я часто брал там «путевку в жизнь», помогая им вести работу с творческой молодежью, то есть – со мной. И уезжал куда-нибудь в Лодейное Поле изучать жизнь, «вгрызаться в почву». Впрочем – вгрызался не глубоко, обычно я ставил штамп в местном райкоме ВЛКСМ и возвращался изучать жизнь в родном городе, тратя командировочные. Однажды, находясь как бы в Выборге, а на самом деле в Питере, я изучал жизнь слишком бурно, и командировочные кончились до срока. Что делать? Тут меня нет – уехал! Но все же пошел в горком.
– Так ты не в Выборге?! – удивился инструктор.
– Да. Я не в Выборге! – грустно сказал я. – Но хотел бы не быть еще и в Киришах.
– Что ты со мной делаешь! – вскричал он. – …Но это – в последний раз!
– Ну разумеется! – сказал я. В молодости я был человек скромный и более чем в двух местах одновременно не бывал.
6
– …Ка-ак стра-анно!
Допев жестокий романс, тесть меланхолично пробегает длинными пальцами по клавишам прощальной трелью, эффектно опускает ресницы… и засыпает!
Этим мгновенно пользуется теща и, сияя очками, умильно произносит:
– У нас сам Собинов этот романс пел. А Борис аккомпанировал. Было много гостей… Граф Телячий!
Мы с Нонной хохочем. Каждый раз этого графа зовут по-разному. Но Телячьего еще не было!
От нашего смеха Борис Николаевич резко просыпается:
– Вечно ты, Катя, выдумываешь! Никакого Собинова у нас и в помине не было!
Потом подмигивает нам: мол, сами понимаете, двинулась умом Екатерина Ивановна!
Этот Собинов, солист императорских театров, как призрак, преследует тестя. После революции его как сына лишенца не брали ни в
Борис Николаевич сардонически хохочет: «Вырядился… паровозный граф! Отец-машинист!»
…Уже устал это повторять. Но мы-то как раз за него! Хорошо пожил! Причем фотки эти – после революции. Паровозная аристократия была. Дом-то остался. И гости клубились знатные. Певцы.
Но Борису Николаевичу пришлось «перековываться». В кочегары пошел! И дорос – до замгенерального… завода, разумеется! Но вынужден был, конечно, снять фрак, надеть фартук. Слиться с народом. Ну, а как же еще?
– Вот говорят, что рабочие пьют, – направив слезящиеся глаза на меня, он заводит беседу. Не понимает меня пока. Зондирует. Я зять все-таки какой-никакой. – А ты думаешь, нет?! – он произносит уже с надрывом.
«Откроешься ты или нет?» – говорит его взгляд. Но ничего такого интересного для него я открыть не могу! Лишь соглашаюсь с ним, отчасти его разочаровывая:
– Почему – нет? Пьют. Я ж тоже после института работал!
«Почему же ты, сволочь, не работаешь сейчас?» – вот что бы хотел он спросить, но не решается.
– Пьют! – с напором говорит он, хоть я и не спорил. – Придешь на демонстрацию, – лицо его мягчеет, – пьяные! – он почти ликует. – Все! «Ба-арис Никала-ич! – машут стаканом. – К нам, к нам!»
На лице его застывает улыбка. Щелк! Зубы его щелкнули. Лицо вдруг напрягается. Суровая гримаса! Я вздрогнул, сел прямей.
– Но! Что бы хоть один! Опоздал на работу! Или вдруг: «Не ха-ачу работать».
…Это в мой огород.
– Никогда! – произносит он. И мы оба с ним торжественно застываем! Всё! Отбой!
Он разливает по рюмкам.
– Ну!
Без тостов приличные люди не выпивают. Тонкие синеватые губы его расходятся в улыбке:
– В водке есть витамин. Как говорил Хо-ши-мин!
Фольклор явно с тех пьяных демонстраций, о которых он говорил. Слился с народом. И я сольюсь!
– Ну… – тесть наливает по второй, – Пить надо в меру… как говорил Неру!
Блестяще! Пьем.
– А граф Телячий мне говорил… – вступает Екатерина Ивановна.
– Хвост графу твоему отрубили! – напряженно усмехается Б. Н. И с опаской поглядывает на меня: не донесу ли? Но взаимопонимание устанавливается, и третий его тост – стих. Народное творчество. С улыбкой на устах и чуть слезящимися глазами:
Товарищ, верь! Придет она — На водку прежняя цена. И на закуску будет скидка — Уйдет на пенсию Никитка!Выпиваем.
– Папочка, не уезжай! – просит Настя.
– …Надо, любимая.
Нонна провожает меня до вокзала. Ее тоже жалко. Как ей не везло. Угораздило родиться за месяц до войны, в Лигово, которое немцы взяли мгновенно. Дом их разбомбили, и Нонна с Екатериной Ивановной жили в окопах, стараясь выбирать те, где меньше стреляли. Однажды осколок на излете пробил одеяльце, но не прошел почему-то, слава богу, пеленку. И вот Нонна идет примерно в тех самых местах, где это было…