Выбор
Шрифт:
Вот между двух грудастых под фонарем Настя и встала. Одним грудастые нравятся, а другим, может быть, девочки нравятся совсем тоненькие, вовсе без всякой груди выпирающей. Одним глаза черные, испанские, горящие подавай и конскую гриву черных волос с фиолетовым отливом, а кому-то больше по душе глаза голубые, волосы русые и прическа совсем короткая под мальчика. Испанок шоколадных – табун, а беленькая девочка славянская одна только…
Трое их. В салоне. Гремят колеса. За окошком лес пролетает.
– Что это было?
– Точно говорю, Трилиссер вздохнул уж очень глубоко. Может же быть такое, так вздохнешь, что голова лопнет?
– Может, это от напряжения мысли? Так долго над планом ликвидации Троцкого думал, что…
– Над планом ликвидации Троцкого Трилиссер не думал. План ему я подсказал. Над планом я все время думаю. У меня же голова не лопнула.
– А ведь треснула, как тыква.
– Как лампочка.
– Кабалава! Ты где, мерзавец?
Выскочил из соседней двери начальник спецпоезда:
– Тут я, товарищ Берия!
– Передай радистам – пусть начальнику Калининского НКВД шифровку бросят: к дому отдыха – три полка чекистов. В радиусе два километра на каждую спичку внимание обратить, на каждый след, прочесать все, всех собак управления НКВД на поиск.
Тут же гибкий чернявый, как чертик из коробочки, вынырнул:
– Это мой тротуар. Цены тут – три песеты за сеанс. После каждого сеанса – две песеты мне отдашь, одну себе забирай.
– Я не по этой линии. Я тут работать не буду, – Настя возражает.
– Хорошо. Потом разберемся. А меня помни. Я этому тротуару хозяин. – Чуть отвернулся гибкий чернявый, невзначай ручку ножа из кармана показал.
Машина серебряная. Крылья черные. «Лагонда» 1938 года. Знающие все эксперты объявили: это и есть вершина творения, придумать что-либо великолепнее этого невозможно. Спорить с экспертами – дело пропащее. Это нам сейчас такие заявления смешными кажутся. Но если на ту «лагонду» смотреть из 1939 года, из первой его половины, то сомнения отпадут: лучше этого быть ничего не может.
Именно такая машина с верхом открытым тут же перед Настей и остановилась. Красивый седой дядька за рулем. Бриллиант на руке в пару каратов. Рубаха шелковая. Запах одеколона французского. Сисястыми шоколадными испанками пресытился он. А тут появилась на бульваре тоненькая беленькая девочка славянская. По тормозам врезал так, что завизжали колеса и асфальт под ними. А если бы не он, то тут бы Настю спортивная «альфа» подхватила. Не выгорело «альфе». Ничего, через двадцать минут девочка освободится…
– Эй, сеньорита, я девочкам по три песеты даю. А тебе дам пять!
Усмехнулась Настя:
– Сто.
Берия зверем смотрит. В пространство. Взгляд его – нерасшифрованный взгляд крокодила, непонятный взгляд. Цепенеют люди под бериевским взглядом. Ест он траву кавказскую.
Наклонил голову Лаврентий Павлович к самому краю тарелки. Ухватил пальцами травы пук. Застыла голова над тарелкой. И рука застыла:
– Может, не вокруг, а на самой даче искать надо?
– Кроме нас никого там не было.
– А если невидимка?
– Какая невидимка?
– Мессер! Твою мать!
– А ведь правда. Мессер невидимым прикидываться может…
– Где он?
– По моим сведениям, Мессера уже пару недель никто нигде не видел.
– Знаю решение. Это Гуталин нам силу показывает. Пугает. Для того Мессера подослал.
– И что?
– Трилиссера убил Мессер.
– Чем?
– Взглядом! Твою мать!
Есть правило: каждый от судьбы получает ровно столько, сколько у нее просит. Мечтай о малом, мало от судьбы и получишь. А у Насти Жар-птицы огромный замах, и мечты ее беспредельны.
Оскалился элегантный в «лагонде»:
– Ну и запросы у тебя! Ладно, дьявол с тобой. Садись. Я дам тебе сто песет.
Давным-давно наш чародей Рудольф Мессер мальчиком был. В школе учился. Школа та – в столице Австро-Венгерской империи. В прекрасном городе. В Вене. Прямо около центра. И не школа вовсе, а закрытый пансион: парк старинный за чугунными решетками, белочки по кедрам скачут, особняк красного кирпича, а углы белые, каменные, окна высокие, узкие, сверху круглые, двери резные, ручки на дверях – бронзовые лапы птичьи. Рядом – центр великого города, а тут – тишина и покой.
Командовала тем пансионом фрау Бертина, фрау с прекрасными глазами. Цвет глаз ее никто не помнит. Потому не помнит, что не было никакого цвета. Были только огромные, как у кошки в темноте, зрачки. Раньше пансионом владел и управлял муж ее. Он как-то быстро и странно скончался. Полиция приезжала, но никого и ни в чем уличить не смогла. Вот после того фрау и взяла бразды нежной узкой ладонью с длинными пальцами.
Выскочили из города. Свернул элегантный с дороги на камушки к морю.
Фонарик засветил. Отсчитал из кошелька крокодиловой кожи десять больших синих бумаг. Вручил Насте. Тут надо особо подчеркнуть: сегодня сто песет – пыль в кармане. Но то были другие времена.
Вышли из машины. И опять отметить нужно, что в те времена сотворять любовь в машине, даже в самой шикарной, было не очень удобно. Это потом французы додумались так спинки у сидений делать, чтобы они назад откидывались. А уж за французами весь мир последовал. Так что ошибались эксперты, когда утверждали, что некуда больше автомобили совершенствовать. Есть куда. Можно еще и не до того додуматься.