Выбор цели
Шрифт:
— Предлог можно найти, там через две недели будет симпозиум.
— Ну и прекрасно… Пойми. Вернер, если бы я мог тебя заменить, я бы не раздумывал. Но ни с кем из нас Бор не станет говорить, как с тобой. Ты его любимец.
— Был. Для них мы все теперь наци…
— Я тебя понимаю, это риск…
— Я связан с секретной работой.
— Учти, что и за ним наверняка следят…
— Господи, что за страна, в которой даже нельзя совершить геройство, — с тоской произносит Гейзенберг. — Тихо запрячут в концлагерь и запретят упоминать, как будто тебя
Он почти перешел на шепот. Лауэ соблюдает осторожность совершенно иначе: голос его не снижается, он разговаривает так, как будто они продолжают обсуждать свои дела.
— Я лично всегда держал военных в неведении относительно результатов работ. И тебе советую. Нельзя им давать никаких надежд. Я не хочу думать об американцах. Нам пора для самих себя определить нашу позицию. Чтобы говорить с Бором, надо понять, что мы предлагаем.
— Не знаю. Я хочу просто посоветоваться с ним. Пусть он скажет, что нам делать.
— Но для этого ты обязан ему все рассказать, все!
— Это нельзя… А если мы идем впереди американцев?
Они молчат. Лауэ допивает пиво, подходит кельнер, забирает стаканы, вытирает столешницу.
— Надо иметь мужество информировать его… полностью, — говорит Лауэ, не стесняясь кельнера.
Гейзенберг ждет, пока они останутся одни.
— Информировать его, а значит, и их, наших противников… то есть предать… совершить…
— Измену? Подумаешь. Меня эти слова не трогают. Кому измену?
— Макс, я не могу желать поражения своей стране. Мы с вами немцы… Нильс поймет меня. Давайте рассуждать логически. Что реально в наших условиях? Для обеих сторон? Договориться, чтобы и мы, и они затормозили изготовление бомб…
— Но как ему это сказать?
Звуки фанфар. По радио передают победную сводку.
Отряды гитлерюгенда на площади останавливаются. Кельнер подходит к карте, переставляет флажки ближе к Москве.
Военные, видимо фронтовики, встают, затягивают песню «Мы уходим на Восток». И вся площадь поет. Пьяный капитан с перевязанной рукой подходит к физикам с поднятым стаканом вина.
Они машинально приподнимаются, продолжая разговор.
— Нет, это невозможно. Ты должен с ним договориться, — настаивает Лауэ.
— Нельзя подвергать Бора опасности.
— Отставить разговоры! — кричит капитан. Петь! Всем петь!
Лауэ подзывает кельнера.
— Уберите его, — свирепея, кричит он. — Это невоспитанный человек!
Кельнер отводит капитана, что-то шепчет ему.
— С ним надо быть откровенным, — продолжает Лауэ.
И тут капитан со своей компанией громко провозглашает:
— Великому ученому нашей великой Германии!
Они высоко поднимают кружки в честь Гейзенберга. Шипит, лопается пена. Гейзенберг кланяется, морщась, и все же слегка польщенный.
Все стоит на прежних местах в гостиной дома Нильса Бора. Так же горит камин, и так же дымится большой кофейник на столе.
— Если он согласился возглавить Кайзер-Вильгельм-Институт, — говорит Розенталь, близкий друг и сотрудник Бора, — значит, он помогает фашистам.
— Он оправдывал оккупацию Польши, — говорит сын Бора. — Что можно ждать от него?
— Такие заявления бывают иногда вынужденными, — говорит Розенталь. — Мы знаем, как заставляют их делать.
— Что, его пытали? — спрашивает Нильс Бор. — Нет, я никогда не понимал двойной игры. И не желаю понимать.
Они трое ходят по гостиной, встречаясь и расходясь. Нильс останавливается у пианино, пробует пальцем начало той песенки, что когда-то пелась в этом доме.
— Ах, Вернер, Вернер… — говорит он. — Но для чего ему понадобилось это свидание? Чего он хочет?
— Может быть, он надеется что-то узнать, — говорит Розенталь.
— Во всяком случае, отец, ты должен быть крайне осторожен.
— А если его специально подослали? — спрашивает Розенталь.
— Послушайте, это же Гейзенберг! — с отчаянием восклицает Бор. — Это же не полицейский провокатор.
Он с треском захлопывает крышку пианино. Надевает пальто.
— Отец, проводить тебя?
— Нет, нет.
…Моросит дождь по набережной Ни-Карлсберга. У воды стоят, как всегда, рыболовы с удочками. Нильс Бор идет под зонтом, рядом с ним Гейзенберг. Он иногда оглядывается. Воротник его плаща поднят, шляпа плотно надвинута.
— …Ничего особенного, я просто давно не видел вас. Я решил воспользоваться этой конференцией… — объясняет Гейзенберг.
— Благодарю вас, очень рад, — церемонно приговаривает Бор.
— Я представляю себе, как изменились ваши оценки немецкой физики, — говорит Гейзенберг. — Многие люди связывают имена ученых Германии с нынешней государственной политикой. Но вы-то понимаете, что тут надо разделять… Власть — это одно, ученые это другое, и вряд ли мы должны отвечать за их действия… — Он осторожно обрывает себя. — Нельзя не учитывать нажима, который оказывают на каждого ученого. Трудно даже передать атмосферу, в которой мы живем.
— Хм, не знаю, не знаю, — бурчит Бор.
— Иногда приходится заниматься вещами, которыми и не хотел бы.
— Хм…
— Например, урановой проблемой… — И Гейзенберг выжидательно замолкает.
— Что же тут такого неприятного?
— Нет, нет, ничего… Однако урановая проблема связана с проблемой атомного оружия.
— Хм…
— Вы думаете, атомное оружие практически невозможно создать?
— Не знаю. Я с начала прошлого года ничего не слыхал о развитии атомных исследований, — официальным тоном отвечает Бор. — Ни в Англии, ни в Америке. Может быть, они держат их в секрете. А может, и бросили заниматься этими вещами.