Вы летите как хотите !
Шрифт:
Однако что-то было неладно и с самим Рейвеном. Проработав с Птицами полтора года, Сергей наловчился хотя бы грубо различать их основные душевные состояния. Он мог ошибиться в степени напряжения, но характер его он почти не путал.
Рейвену было не по себе. Через силу, хотя медленно и учтиво, он вел свои обожаемые литературоведческие диалоги, перескакивая с языка на язык - на армянском он говорил с особенным удовольствием, хотя Вронский его совершенно не знал. Рейвену это было известно; и то, что он все время сбивался на "хайк", означало предельную
Наконец Рейвен смолк. Изо всех сил стараясь не пользоваться клювом, он вытащил концом махового пера золотые часы на цепочке, но открыть их без помощи клюва нечего было и мечтать. Наконец крышка отщелкнулась.
– Прраво, я засиделся...
– со вздохом сказал он.
– Что ж, доррогой дрруг, мне порра... На бюст Пандорры...
Он повторил это несколько раз, но уходить отчего-то медлил. Тогда решился Вронский.
– С вами что-то неладно?..
– спросил он тихо.
– Нет, - спустя длинную паузу ответил Рейвен.
– С вами.
– То есть как?..
– непонимающе взглянул на него Вронский.
Рейвен потопал по ковру пыльными штиблетами. Ковер немедленно отозвался равным количеством пыли, замерцавшей в косом луче настольной лампы.
– В-вы знаете, - нехотя сказал он, - ведь мне не доверряют... Даже свои... Дурраки... Тысячи лет пррожить ррядом с человеком и даже не старраться его понять!.. А человек старрался... Вот Эдгарр или Горрький... или Александрр... Та пррелестная легенда, что вы мне ррасказали, об оррле и ворроне... Ведь в ней есть прравда... Падаль прриятнее на вкус, падаль легче усваивается, падальщиком быть благорродно, и все же иногда хочется перременить судьбу... На мое несчастье, я еще и научился рразбирать ваши буквы и слова... Черрез это я стал слишком близко к вам и отдалился от наррода Ворронов...
– Не переживайте, Рейвен, - сказал Вронский, - в истории это не первый случай...
– Настолько-то я гррамотен, - сухо отрезал Рейвен.
– Однако не во мне дело... Сегодня днем я был прриглашен по служебной надобности в Депарртамент Сов. Они мне тоже не доверряют, но обойтись без меня не могут. В кабинете белобррысой Сипухи, которрая вылетала пообедать мышами в виваррии... Там кррутился магнитофон. Звук вык-ключили, но не до конца мой слух вы карр... знаете... Говоррил человек... но с пррекрасным совьим выговорром...
Он нервно клюнул пуговицу собственного плаща. Пуговица брызнула черными осколками.
– Это была инфоррмация на вас, дрруг мой, - брюзгливо сказал Рейвен.
– Там говоррилось, что вы злостно и не перрвый месяц наррушаете пятый пункт... а-арркрр...
Вронский медленно встал из кресла.
– И какие доказательства?
– тихо спросил он.
– Кррутые... Кошачья шеррсть на вашей курртке...
– И все, что ли?..
Рейвен сожалеюще покачал головой.
– Этого вполне достаточно, ддрруг мой... Совы не шутят... К тому же из-за океана пррилетел Белый Оррлан, и все кррайне осложнилось ...
– Что же теперь делать?..
– тоскливо пробормотал
– Вот ведь ерунда какая...
– Дрруг мой, эт-то не еррунда!
– рокотнул Рейвен.
– Даже если вас просто firre... туррнут... уже стррашновато. А уж с пятым пунктом все прроисходит много серрьезнее...
Его передернуло.
– Какая еррунда!
– злобно каркнул он.
– Сам террпеть не могу этих ворровок и разбойниц!... Рразорряют гнезда, жррут птенцов!... Но люббой взррослый воррон может прробить ей черреп! В конце концов это лич-чное крронк... дело людей, кого они прредпочитают. Они сами м-млекопитающие и плотоядные... Нет, непрременно нужно лезть, дирректировать, рразводить кк-кампании...
Вронский только кивал, не слишком хорошо улавливая, что говорит Рейвен.
Время утекало.
Единственное, что можно было сделать - это немедленно смыться. С каждой секундой шансов оставалось все меньше, а Рейвен тянул и тянул с уходом. И вдруг Сергея прокололо, как горячей иглой, жалостью к этому чудаку... Ни человек, ни Птица... Впрочем, нет. Птица бы и не подумала сделать подобное. Для них чем больше сырья поступит на кормокомбинат, тем лучше. В местах исторического гнездования им такой лафы нет и не предвидится. Там борьба за существование свирепее с каждым днем... Большой Перелет... Птичий Базар... Конечно, куда от истории денешься... И все-таки горько. Привыкли мы, черт возьми, звучать гордо...
Повернувшись к креслу, он хотел участливо потрепать гостя по торчащим лопаткам, но Рейвен уже барахтался в кресле, пытаясь встать. Вот он встал, отдышался и, не оглядываясь, зашаркал к двери. Вот дверь хлопнула. Вронский остался один.
– Что ж, - прокомментировал он вслух, - долгие проводы - лишние слезы...
Погасив свет, наощупь, вбил ноги в тяжелые ботинки, сдернул с вешалки куртку и вязаную шапку. Другой рукой нашарил давно заготовленный рюкзак.
Донесся трескучий визг подъездной двери. Вронский метнулся к полуоткрытому окну.
Во дворе, в полосе желтого света, стоял Рейвен. Ссутулившись, он смотрел себе под ноги, и во всей его черной фигурке была такая тоска и безнадега, большая, чем просто вечерняя, осенняя ennui, что у Вронского опять заледенило сердце.
Он собрался окликнуть его, но в этот миг полосу света пересекли две стремительных, бесшумных бурых молнии.
Два жестоких скользящих удара обрушили Рейвена на асфальт. Из распоротого горла хлестнула алая кровь, смешиваясь с грязью и на глазах темнея.
У Вронского ослабели колени. Жестокая рвота обожгла гортань.
Соколы сделали круг над двором. Затем по одному приземлились возле Рейвена прямо в багровую грязь и настороженно огляделись.
Осмотрев труп, они едва слышно проклекотали что-то друг другу.
Вронский не разобрал ни слога. Это был знаменитый квиррр - боевой язык Соколов, которого не знали даже сокольничьи. Но когда они оба одновременно глянули вверх, на его окно круглыми, свирепыми, желтыми глазами, Вронского прошил озноб.