Вторжение

Ченнык Сергей Викторович

Русские потери неизвестны. А. Панаев утверждает, что лично разговаривал после этого с командиром Донского казачьего полка Поповым и тот сказал ему, что после попадания английского ядра в строй «…взвыли ребятишки, когда увидели сорванные черепа станичников… Что станешь делать с ними, еще никогда убитых не видели».^{1020}

В любом случае первые выстрелы и первая кровь Крымской кампании прозвучали и пролилась именно на Булганаке за сутки до сражения на Альме. Британцы с уважением отметили высокое качество маневрирования русских гусар и отменное действие артиллерии.^{1021} Русские приняли замечание к сведению, что уже на следующий

день было доказано неприятелю более чем убедительно.

В первом бою с русской кавалерией принимали участие 8-й, 11-й гусарские полки, 13-й Легкий драгунский и 17-й Уланский (первый вступивший в перестрелку) вместе с орудиями Королевской конной артиллерии.^{1022}

Одним из английских гусар, получивших боевое крещение в бою на р. Булганак, был упомянутый выше Пеннингтон, популярный лондонский актер, чьим поклонником была принцесса Луиза. Трудно сказать, что заставил его пойти в армию, говорили, что не столько патриотический порыв, сколь какая-то странная интрига. Но этот молодой человек, поклонник Шекспира и кумир английской знати, был настолько внешне колоритен, что стал центральной фигурой одного из батальных полотен леди Баттлер. Его и сегодня можно лицезреть на полотне этой известной британской художницы «Атака Легкой бригады» в образе спешенного гусара. Да и его воспоминания — самое подробное описание боя на р. Булганак.^{1023}

Сражение не удалось. У русских сказывалось никуда не годное взаимодействие как кавалерии и пехоты, так и пехоты с артиллерией. Пехота вообще не принимала участия в деле.^{1024}

У англичан было не лучше. Хотя само столкновение длилось не более получаса, но за это время явственно обнаружилась открытая взаимная неприязнь британских кавалерийских командиров — лордов Кардигана и Лукана, приведшая в октябре к катастрофе под Балаклавой.

«Отход войск был проведен быстро и эффективно. Как только отступила кавалерия, две артиллерийские батареи по приказу Раглана открыли заградительный огонь. Русские ответили, но как-то вяло. После того, как англичане отвели свою кавалерию, они не видели смысла в ведении на этом участке активных боевых действий».^{1025}

Отступление кавалерии вызвало негодование среди британских пехотинцев. «Теперь у них, казалось, появился случай лишний раз убедиться в том, что там, где намечается настоящее сражение, остается надеяться только на пехотные полки. Один из рядовых 41-го полка с мрачным удовлетворением заявил: «Снова нам придется проливать кровь за этих разряженных павлинов».^{1026}

Французы игнорировали перестрелку, оставаясь сторонними наблюдателями, что вызвало очередной приступ раздражения у лорда Раглана, отправившего к принцу Наполеону французского офицера, состоявшего для связи при британском штабе, с предложением сократить интервал между союзными армиями. Этим офицером был полковник Ла Гонди, умудрившийся на обратном пути попасть в плен к русским гусарам, «…производя рекогносцировку и приняв также по своей близорукости русских гусаров за своих, залез прямо к ним…».^{1027}

Француз въехал почти в эскорт Халецкого, которому ничего не оставалось, как приказать своему ординарцу взять его: «Гонди не сопротивлялся и этот живой трофей достался нам даром».^{1028}

Захват в плен полуслепого старшего офицера был единственный успех русской кавалерии в этом столкновении, как, наверное, и во всей Крымской войне. «Какой подарок! Первый пленный офицер и сразу полковник штаба!», разочарованно писал позднее подполковник Сомерсет Калторп.^{1029}

У Раглана же появился лишний повод язвить в отношении французских союзников, направивших в его штаб полуслепого офицера. После пленения французского полковника ему было предложено, чтобы русский офицер под белым флагом направился в расположение союзников и забрал его личные вещи.

«…Говорили, будто желающему узнать о его фамилии князю пленник вместо ответа вежливо подал свою визитную карточку. Вахмистр получил Георгиевский крест, лошадь пленника и денежную награду».^{1030}

Сражение не удалось. У русских сказывалось никуда не годное взаимодействие как кавалерии и пехоты, так и пехоты с артиллерией. Пехота вообще не принимала участия в деле.^{1031}

У англичан было не лучше. Хотя само столкновение длилось не более получаса, но за это время явственно обнаружилась открытая взаимная неприязнь британских кавалерийских командиров — лордов Кардигана и Лукана, приведшая в октябре к катастрофе под Балаклавой.

«Отход войск был проведен быстро и эффективно. Как только отступила кавалерия, две артиллерийские батареи по приказу Раглана открыли заградительный огонь. Русские ответили, но как-то вяло. После того, как англичане отвели свою кавалерию, они не видели смысла в ведении на этом участке активных боевых действий».^{1032}

Отступление кавалерии вызвало негодование среди британских пехотинцев. «Теперь у них, казалось, появился случай лишний раз убедиться в том, что там, где намечается настоящее сражение, остается надеяться только на пехотные полки. Один из рядовых 41-го полка с мрачным удовлетворением заявил: «Снова нам придется проливать кровь за этих разряженных павлинов».^{1033}

Французы игнорировали перестрелку, оставаясь сторонними наблюдателями, что вызвало очередной приступ раздражения у лорда Раглана, отправившего к принцу Наполеону французского офицера, состоявшего для связи при британском штабе, с предложением сократить интервал между союзными армиями. Этим офицером был полковник Ла Гонди, умудрившийся на обратном пути попасть в плен к русским гусарам, «…производя рекогносцировку и приняв также по своей близорукости русских гусаров за своих, залез прямо к ним…».^{1034}

Француз въехал почти в эскорт Халецкого, которому ничего не оставалось, как приказать своему ординарцу взять его: «Гонди не сопротивлялся и этот живой трофей достался нам даром».^{1035}

Захват в плен полуслепого старшего офицера был единственный успех русской кавалерии в этом столкновении, как, наверное, и во всей Крымской войне. «Какой подарок! Первый пленный офицер и сразу полковник штаба!», разочарованно писал позднее подполковник Сомерсет Калторп.^{1036} У Раглана же появился лишний повод язвить в отношении французских союзников, направивших в его штаб полуслепого офицера. После пленения французского полковника ему было предложено, чтобы русский офицер под белым флагом направился в расположение союзников и забрал его личные вещи.

«…Говорили, будто желающему узнать о его фамилии князю пленник вместо ответа вежливо подал свою визитную карточку. Вахмистр получил Георгиевский крест, лошадь пленника и денежную награду».^{1037}

Впрочем, пленные были не единственным источником информации. Кое-что о действиях союзников удалось получить от местных жителей, продолжавших свободно перемещаться по дороге от Севастополя до Евпатории.

ВЫХОД СТОРОН ИЗ СОПРИКОСНОВЕНИЯ