Вторжение

Соколов Василий Дмитриевич

Смысл приема для Гудериана по сей день остался неизвестным. Поговаривали, будто кто–то хотел предостеречь Гитлера от войны. "Глупые умиротворители! Теперь в его руках Европа трепещет, как пойманная птица", — усмехнулся Гудериан и поглядел на Гитлера.

В этот момент фюрер заговорил о бронетанковых войсках, которые, по его мнению, обеспечат внезапность удара и сокрушат красные силы в быстротечной кампании. Слушая, Гудериан кивал головой. Сколько он отдал энергии, какую беспощадную борьбу вел со старыми генералами приверженцами пехотного шага, чтобы проложить дорогу броне, маневру, внезапности!.. "Старые штабные болваны, так знайте же: молниеносность

кампании решу я!" — мысленно сказал Гудериан, вовсе не желая кому–либо уступать славу в войне с русскими. Даже фон Паулюсу, которому было доверено разработать стратегический план войны.

Но генерал Паулюс тоже никому не хотел уступать. Когда Гитлер выдал оперативный план "Барбаросса" целиком за свою идею, Паулюс, ночи не спавший над этим планом, не выразил ни малейшей обиды. Его личный труд, воля, ум пришлись по душе фюреру. Это прекрасно! И то, что Гитлер принял окончательный вариант "Барбаросса" лишь с малыми изменениями, вдвойне его радовало. "Мой стратегический замысел принят. Вы слышите — принят!" готов был воскликнуть генерал–полковник, и на его сухощавом, костистом лице появилось горделивое умиление.

И будто угадывая его настроение, Геринг встретился с ним взглядом, кивнул и потер от удовольствия руки. Он, в сущности, второй фюрер в империи, ему безраздельно подчинен военно–воздушный флот. Когда же настанет час вторжения в Россию, рейхсмаршал Геринг займется и делами экономики восточных земель. Его экономические штабы и гаулейтеры двинутся следом за наступающими войсками, чтобы управлять обширными промышленными районами, вывозить в Германию ценное оборудование, металл, хлеб… "Я из этой матушки Руси все соки выдавлю", — подумал Геринг. Надеялся рейхсмаршал получить и личную выгоду: страшно любил он коллекционировать картины художников, драгоценные камни, антикварные вещи. Однажды в Восточной Пруссии он посетил старинный замок и, задумчиво созерцая картины, воскликнул: "Великолепно! Я теперь человек эпохи Возрождения. Я люблю роскошь!" Он не замедлил построить свой дворец "Карингаль". Залы уставил произведениями искусства, бесцеремонно вывезенными из разных стран мира. Недоставало только русских картин, и об этом сейчас, слушая длинную речь фюрера, мечтал Геринг. А иные были озабочены тем, чтобы запечатлеть себя для потомков. Вон Гальдер. К своим деяниям полководца он упрямо хотел прибавить монументальные труды сочинителя мемуаров. День за днем усердно вел он записи. И пока сидел на совещании, слушая речь фюрера, успел исписать много листков в дневнике. На руке взбугрились синие жилы, а он все продолжал писать, стараясь в точности передать то, о чем говорил фюрер.

"…Борьба двух идеологий. Огромная опасность коммунизма для будущего. Мы должны исходить из принципа солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы не будем так смотреть, то, хотя мы и разобьем врага, через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность. Мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника.

Будущая политическая карта России: Северная Россия принадлежит Финляндии, протектораты в Прибалтике, Украина, Белоруссия.

Борьба против России: уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции. Новые государства должны быть социалистскими, но без собственной интеллигенции. Не следует допускать, чтобы образовалась новая интеллигенция.

Война с Россией будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке жестокость является

благом для будущего. Командиры должны пойти на жертвы и преодолеть свои колебания…" — еле поспевал записывать Гальдер.

Тишина в зале наступила внезапно. Сразу не поняв, что случилось, но и не в силах выпрямиться — затекла, совсем онемела спина — Гальдер еще какую–то долю минуты ждал, потом приподнял глаза.

Гитлер кончил говорить. По заведенному обычаю, после его речей никаких прений вести не полагалось. Усталый, изморенный, с потускневшим лицом фюрер покинул кабинет первым. Сопровождаемый адъютантом и свитой охраны, он сел в громоздкий "Майбах", поехал на вершину, в замок.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Особняк покидали кучно. И едва перешагивали через порог, как все, о чем шла речь в ставке фюрера, не вспоминали, держали язык за зубами, настраивались говорить о чем угодно, только не о служебных делах.

У бетонированной лестницы, спускающейся со скал, Гудериан повстречался с Эрихом фон Крамером. Приветствуя друг друга взмахом рук, они остановились, видимо, желая сообщить что–то важное, но оглянулись оба — их разговор мог подслушать стоявший сбоку на лестнице эсэсовец из личной охраны фюрера — и молча начали спускаться к машинам.

— Какие новости? Как чувствует себя фрау Гертруда? — спросил наконец Гудериан.

Фон Крамер неопределенно пожал плечами, про себя подумал: похвалиться или нет, что совсем недавно фюрер соблаговолил позвать его, Эриха Крамера, к себе в имперскую канцелярию и велел продолжать разведывать русские пограничные войска? "Прощупайте, что делают большевики, не собираются ли они напасть на нас?" — доверительно просил фюрер.

Крамера так и подмывало поделиться столь важным делом с Гудерианом, удерживало только одно: задание тайное, исходит от самого фюрера, значит, надо молчать. Но Гудериан ждет. И будет невежливо оставить его участливый вопрос без ответа. Крамер подумал, что у него в доме серьезно занемогла собака, породистая, умная овчарка, и, зная, что генерал–полковник страстный охотник, поймет, разделит с ним горе, проговорил с сожалением:

— Нет, она уже не может выжить. Ей так плохо, бедняжке…

— Кому? — невольно остановившись, Гудериан взглянул испуганно.

Крамер помедлил, будто желая этим вызвать у генерала еще большее сочувствие.

— Несчастье у меня в доме, — проговорил Крамер и отвернулся, глядя отсутствующими глазами на куце обрубленные грабы, сползающие по горному склону вниз.

— Что случилось, Эрих? — нетерпеливо потребовал Гудериан.

— Собака у меня тяжело заболела… — скрипучим голосом сознался Крамер.

— Ха–ха! Пустое дело, — отмахнулся Гудериан. — Стоит ли из–за какой–то дворняжки печалиться.

— В том и дело — редких кровей. Помесь овчарки с волком. А вы знаете, что это такое? Вы бы только посмотрели на лапы!..

Упоминание о породистой собаке вызвало в душе Гудериана тоску по охоте. Когда он последний раз бродил по лесам? Давно. Уже забыл. Ах, да, самая памятная и добычливая охота была у него во время польского похода 1939 года. Германские войска были уже за Вислой, и, несмотря на отчаянное сопротивление польских жолнежей, он, Гудериан, поселился в чудесном дворце графов Дона—Финкенштейн. И не утерпел, решил поохотиться. Правда, леса были столь же заманчивы, как и беспокойны, могла наскочить польская кавалерия, и на всякий случай генерал выставил усиленное круговое оцепление.