Второй вариант
Шрифт:
Был он весь невозмутимо-бравый, с солидным брюшком и хищным носом. Всегда и про все имел собственное мнение, которое высказывал категорическим басом, приправляя для вескости известным фразеологическим оборотом. И безбожно смолил вонючий «Дымок».
– Дед, – говорил он, – и сюда добралась цивилизация, ядри ее в бочку! Баню, магазинов понастроили. Парник с редиской развели. Не хватало еще свинства в подсобном хозяйстве… А все бабы виноваты! Понаехали! Очередь за шмотками образовали – за сигаретами не пробьешься… А в первую зиму, – вспоминал он, – рябчики на деревьях у самого закрайка сидели. Выйдешь утром из палатки, а они – тут, и человека не пугаются. В палатке жили – красотища! Печка топится, народ анекдоты рассказывает: коллектив!
И Савину
Цивилизацию и женщин Сверяба не воспринимал. Терпимо относился разве что к одной – матери счастливых обладателей настоящего охотничьего щенка.
– Нет правил без исключений, – мрачно говорил он и тут же, махнув рукой, добавлял: – И то потому, что она жена Птицы-Синицы.
Мальчишки были у них частыми гостями, благо жили по соседству в сборно-щитовом доме, впрочем, в поселке все жили рядом. Сверяба угощал их конфетами, не переводившимися у него в тумбочке, показывал фокусы и вместо сказок рассказывал про всякие мудреные механизмы, водя корявым пальцем по цветным чертежам, которые сам же и рисовал.
По должности Иван Сверяба был инженером-механиком. И по призванию тоже. А поскольку техника была не шибко приспособлена к вечной мерзлоте, да и поизносилась с начала стройки, его то и дело подымали по ночам, чтоб отправить на горячую точку. Что делать, если только он и мог подлечить никуда не годные, выслужившие все сроки бурильные станки. А без них взрыв не подготовишь, не вывернешь породу наружу, без хлеба останешься, как говорил Сверяба, имея в виду, что земля – это хлеб БАМа.
Савин завидовал его поездкам на трассу и всегда радовался, если вечером заставал Сверябу в вагоне. Обычно он лежал в майке на кровати и дымил в потолок. И почти всегда встречал Савина одной и той же фразой:
– Ну что, опять Птица-Синица от Давлета пилюлю получил?
– Опять, – подтверждал Савин, понимая, что Сверяба спрашивает о своем друге-приятеле, завалившем квартальный план по отсыпке земли.
– Нет, не поджечь синице моря! Не поджечь. А твой Давлет смотрит только под ноги.
– Это вы напрасно, Давлетов производство знает.
– Сколько раз говорить: не «выкай»… Оно и обидно, что знает, а сам глаз от белого телефона не отрывает, ядри его в бочку!
Весь первый месяц Савин корпел над бумагами. Как отголоски большой жизни, долетали до него утренние взрывы в тайге, гул моторов в карьерах. И еще безликими фамилиями бульдозеристов и экскаваторщиков, номерами землеройных механизмов, цифрами кубов земли. Не зная еще в лицо ни одного из командиров подразделений, он представлял их по сводкам, поступающим в штаб каждый вечер. Синицын виделся ему худеньким очкариком, суматошным и непутевым, не умеющим организовать работу землеройного комплекса. Он все время отрабатывал долги. Была уже вторая половина августа, а его подчиненные только-только начали задел месячного плана. Зато Ванадия Коротеева, от которого поступали самые внушительные сводки, воображение рисовало могучим мужиком, короткошеим, с красным, обветренным лицом. И голос его по телефону звучал густо и неперебиваемо.
Однажды Давлетов вызвал Савина поздно вечером.
– Завтра в семь пятнадцать – на трассу. Посмотрите свежим глазом, что полезного у Коротеева. Приказано, – с этими словами он повел взглядом на белый телефон и сделал паузу, – обобщить его опыт. Вы и займетесь им.
Коротеев оказался худющим, с длинной кадыкастой шеей человеком, совсем не похожим на того, каким он представлялся Савину в воображении. Он метался от бульдозеров к экскаваторам и самосвалам, перекрывая своим голосом шум работающих механизмов. И там, где он появлялся, все приходило в какое-то лихорадочное движение, темп работы убыстрялся, а сам он казался центром, вокруг которого вращается маленькая планета под названием «землеройный комплекс».
– Ты – Савин? Привет! – пророкотал он при встрече и выбросил вперед
И Савин стал присматриваться, довольно неуютно чувствуя себя в роли наблюдателя.
Карьер Коротеева располагался на берегу реки Туюн. Полукилометровая галечная коса вся была изгрызена, изъезжена, исполосована. Краснобокие «Магирусы» – самосвалы, под завязку нагруженные гравием, уходили наверх к месту отсыпки, тяжко переваливаясь и натужно подвывая двигателями. Похожий на динозавра экскаватор то и дело опускал свою худую, длинную шею в яму и снова поднимал ее, уцепив челюстями ковша кучу грунта. Потом, разжимая зубы, глухо выплевывал ее в кузов очередного самосвала. Там, где коса тощим языком заходила в реку, работал еще один экскаватор, поменьше размером. И машинная суета вокруг него была слабее. Деловито копошился возле него огромный жук – бульдозер, выставив перед собой блестящий железный язык, подгребая, подравнивая груды гравия.
«В чем же секрет Коротеева? Почему он дает больше всех земли?» – спрашивал себя Савин. И сколько ни вглядывался, ответа не находил. И стал думать, что секрет – в бешеном темпе, который задал Коротеев. До Савина уже дошла его крылатая фраза: «До последнего костыля с БАМа не уйду. Жилы порву, а орден получу». Иван Сверяба скалил по этому поводу свои красивые искусственные зубы и говорил:
– Брешет, язви его в бочку! Не за орден работает, а от самого себя убегает. А убежит ли?
Он дал Коротееву прозвище Многолюдкин, на что тот смертельно обиделся и даже при встрече не подавал Сверябе руки. Многолюдкин – из-за нескольких Людок, между которыми несколько лет назад совсем запутался Коротеев. Жену его звали Людмилой. И первую, давнюю любовь – Людмилой. С ней он встретился, уже повязанный семьей, и она родила ему дочь, тоже Людмилу. Он тогда пережил кучу неприятностей по службе, схлопотал партийный выговор, исказнил сам себя, почернел и усох. Перевод свой на БАМ воспринял как спасение от личных невзгод. С его отъездом обе Людмилы, жившие в одном городе, как ни странно, подружились. И подружили своих дочерей – сестер. Такую вот вертушку может закрутить жизнь, и не поймешь, где станция, где полустанок в этом вечном движении. И не соскочишь на ходу, а поезда обратно не ходят – не вернешься в пункт отправления…
Напутствуя в поездку, Давлетов посоветовал Савину обратить внимание на опыт организации социалистического соревнования в карьере. Но никакого соревнования Савин пока не замечал. Видел только работу и ощущал ее лихорадочный темп.
Он старался держаться хоть и не рядом с Коротеевым, но поближе к нему, чтоб вникнуть, разобраться, где ж все-таки этот непонятный опыт лучшего землеройного комплекса. Наверное, тот заметил, что Савин мается, потому что сам после очередного разговора-накрутки с начальником смены подошел к нему:
– Ну как, Савин-друг? Весело работаем?
– Не понял еще, – честно признался тот.
– Весело, весело, – заверил Коротеев. – Спрашивай, что надо.
– Даже не знаю, о чем спрашивать.
– Во-первых, отметь, что у меня в роте одиннадцать человек – ударники коммунистического труда. Во-вторых, высокий энтузиазм личного состава. Про него тебе лучше замполит расскажет – не буду у человека хлеб отымать…
– Ванадий Федорович, а как вы организуете соревнование среди механизаторов? – спросил Савин.
– Как положено. Я тебе дам прошлогоднюю газетку, там корреспондент описал про нас все как надо.
– Как надо или как есть?
– Ты чего? – Коротеев удивленно уставился на Савина. – Тебя за опытом прислали или блох выискивать?
– Зачем? Просто хочу понять…
– Чтобы понять, надо по стройкам с мое покрутиться, с тайгой побороться. Да не в штабе сидеть, а на трассе… Ну-ну, не обижайся. Я уже слыхал, что ты головастый мужик.
Савин внутренне поежился от этих слов, почувствовал приятность и досаду одновременно, не нашелся что ответить и подобрался, поджался, как пружина.