Второй шанс
Шрифт:
Они обещали Беа, что операция на сердце оставит всего лишь маленький шрам. На самом деле она больше никогда не смогла купаться в бикини. Шрам начинался у нее посреди груди и по кругу сбегал вниз, заканчиваясь чуть выше правой ягодицы. Она будет носить этот огромный фиолетовый рубец всю свою жизнь. Я был единственным, кто знал ее тайну.
Когда Беатрис, наконец, вывезли из операционной, глаза ее были закрыты. Я взял ее за руку. Мы выиграли...
Столько лет страданий.
*
Когда Летиции было четыре, мы провели летние каникулы с кузенами на Корсике, на огромной яхте. Шесть химиотерапевтических таблеток в день, которые Беатрис
Однажды она плыла брассом с нашей дочерью. Они обе смеялись и брызгались. Беа светилась от счастья. Когда она ударилась ногой о камень, то лишь слегка вскрикнула и забралась обратно в лодку, чтобы продезинфицировать ссадину. Эта рана так никогда и не заживет, побочный эффект, который врачи скрыли от нас.
Рак загустил кровь Беа, химиотерапия ее разбавила. Некроз кожи над ее правой щиколоткой образовал язву, а потом то же самое случилось над левой. Рак должен был быть нашей самой большой заботой, но на деле Беа больше всего расстраивали эти отвратительные язвы. В среднем она шесть месяцев в году проводила в больнице в Париже. Ее родители постоянно были на дежурстве; я старался подменять их, как только мог. У нее всегда находилась для меня улыбка. Я приносил ей видеозаписи от Летиции, всю нашу почту, на которую мы заставляли себя отвечать, и новости из внешнего мира.
Ее мать, сама врач, была возмущена разнообразными попытками докторов «лечить» язвы Беа. Они просто мясники какие-то.
Боль заставляла Беа плакать.
*
Эти образы возвращаются ко мне, желтые от никотина. Дым всех тех часов непрерывного курения, кажется, снова разъедает мои глаза. Помню, каким несчастным и беспомощным я себя чувствовал. Но теперь, когда Беатрис ушла и мое тело разрушается, я забыл свой гнев.
В итоге доктор Фиссингер положил конец мучениям Беа. Он прописал медицинский уход на дому и традиционный курс лечения, который включал ежедневное выскабливание ран скальпелем, пока язвы не начинали кровоточить, необходимый этап в процессе восстановления клеток. Я присутствовал в ее спальне при утренних и вечерних процедурах, но не мог смотреть на скальпели. Я наклонялся к ней и вытирал ее слезы.
Сколько раз она кусала меня до крови, пока ее резали на куски? А через несколько минут все забывалось. Она была дома, со своей семьей. Этот доктор вернул ее к жизни. Теперь мне нужно было защитить ее.
Ла Питанс
Моэт э Шандо предложили мне выгодную должность в Шампани. Мы переехали в Ла Питанс, красивый дом, задний фасад которого выходил на аббатство Отвильер, построенное бенедиктинцами в XVII веке. Оно располагалось в шикарном парке, спускавшемся в дымке к Марне. Лозе постоянно требовалась поддержка, и в ярком свете подпорки выглядели как сотни солнечных часов.
Я был членом одиннадцатого поколения семьи основателей. Представитель двенадцатого, младенец, которого мы назвали Робер-Жан, присоединился к нашей семье примерно в то время, когда мы переселились в Шампань. Когда мы отправились за ним в Боготу, Летиция поехала с нами. Она была глубоко потрясена бедностью детей ее возраста, которых она видела просящими подаяние на улицах, одетыми в лохмотья.
*
Мы провели одиннадцать лет в Ла Питанс. Беатрис была его королевой, Летиция – принцессой, а Робер-Жан вскоре стал его наследником.
Несмотря на болезнь Беатрис и мою постоянную занятость, это были счастливые годы для нас четверых. Времена года сменялись вокруг очага,
Я был назначен управляющим директором винодельческого дома Поммери в Реймсе. Каждое утро я отвозил Летицию в школу по скользкой, ветреной и узкой дороге. Чем быстрее я ехал, тем шире она улыбалась. Мы играли в игру: не тормозить на поворотах до последнего момента, разгоняться свыше ста пятидесяти километров в час даже на самых коротких клочках прямой дороги, всегда обгонять тех, кто едет медленно. Она не позволяла мне подвозить ее прямо к школе в моей шикарной машине; я должен был высаживать ее на углу, чтобы она могла сама тактично подойти к своим друзьям. Иногда она приходила ко мне на работу, и я всем ее представлял. Она садилась напротив меня и «занималась кое-какой работой». Мы были неразлучны, что, думаю, было тяжело для Беатрис.
Наш последний праздник состоялся на тринадцатилетие нашей дочери. Я устроил шоу фейерверков, которое восхитило Летицию и ее друзей. Никто из подростков в ту ночь не сомкнул глаз. Их крики эхом отдавались в виноградниках.
Летиция к тому времени уже стала умелой пианисткой. Ей надо было сдать экзамен, и я хотел на нем присутствовать. Я должен был на нем присутствовать. Но я не смог. В этот важный день меня задержали дела по работе. А потом я сломал шею.
Часть III: Прыжок ангела
Сломанные крылья
Беатрис лечилась дома, довольная тем, что может вернуться в свой любимый Ла Питанс. Я вставал каждое утро в шесть тридцать на пробежку. Покинув дом, я бежал вдоль стены аббатства и сворачивал в первый проселок, который вел вверх на холм, мимо строя гримасничающих гаргулий. Я рассматривал их краем глаза, в то время как Радовски, наша такса, с лаем носился вокруг. Большой, ровный отрезок справа, рядом с церковью, затем еще один подъем, чтобы добраться до леса. К этому времени мои ноги уже болели. Тропинка спускалась обратно, влево и вниз, так что я немного набирал скорость. Радовски уже опережал меня метров на двести и ждал в конце аллеи. Мы выходили на межу, отделявшую виноградники от леса. Отсюда открывалась панорама Марны, вьющейся по долине, которая часто была затянута туманом. Я чувствовал себя так, как будто мы были на вершине мира.
Сначала я пробегал сто метров и сдавался. Но я бежал все дальше с каждым днем. Через месяц я мог пробежать всю петлю в три километра через лес и виноградники, ни разу не остановившись. Скоро мне уже стало недостаточно проделывать этот маршрут даже два раза подряд, так что однажды вместо того, чтобы повернуть назад, когда я достиг конца виноградника, я свернул направо в лес по неровной скользкой тропинке. Через несколько месяцев я мог пробежать и по ней, не останавливаясь. Я с легкостью проделывал путь в десять километров каждый день. Радовски теперь бежал за мной.
Потом у меня появился друг, который стал бегать со мной. Он был воистину неутомим и рассказывал анекдоты, в то время как я экономил силы. По выходным мы пробегали по двадцать пять километров, а скоро уже и по тридцать. Я чувствовал себя так, как будто родился заново. От горшка два вершка, мой семилетний сын легко трусил рядом со мной. Я и сейчас вижу, как он стартует, легконогий и жизнерадостный. Он унаследовал мое стремление пройти еще один лишний километр. Я бегал на всех континентах мира.