Второе пришествие
Шрифт:
— Нет, — продолжал Иисус, — Бог не против науки. Ни в коем случае. Познание мира физического наряду с верой в мир метафизический, трансцендентный, послужит на пользу людям. Наука в союзе с религией возродит Бога в душе каждого человека и будет способна творить чудеса.
— Не думайте также, что я призываю вас к аскетизму и технической отсталости. Но надо знать меру. Вы же, погрузившись в трясину сытости и комфорта, незаметно для себя отучаетесь чувствовать и мыслить. Иначе говоря — вы теряете образ и подобие Божие, превращаетесь в бездумное сытое, сексуально возбужденное
Далее Иисус говорил еще более хлестко, не стесняясь в выражениях. Он был доволен своей речью. Получалось что-то вроде вдохновенной проповеди — то гневной и бичующей, то ярко призывной.
Толпа, казалось, благоговейно внимала. Но вот справа кто-то громко чихнул, и тут лее рядом послышался хохоток.
Слегка задетый Иисус споткнулся на полуслове и замолк. Вокруг него все так лее вертелся и бесшумно порхал с кинокамерой в руках полненький репортер. Иисус был почти уверен, что тот ничего не вынес из его проповеди.
Иисус не ошибался. Вилли Менк не вникал в проповедь. Он даже не задумывался над тем — Бог перед ним или нет? Он знал одно — перед ним сенсация. Небывалая, ошеломляющая. Из нее надо выжать все, чтобы вознестись на гребень репортерской славы, разбогатеть и купить аэрояхту, о которой давно мечтал.
“Поросенок”, — с нарастающим раздражением отметил Иисус. Он обвел взглядом многотысячную толпу, состоявшую, как сейчас убедился, в основном из таких же Менков, и окончательно пал духом.
“Перед кем мечу бисер?” — тоскливо спрашивал себя Бог, спускаясь по ступеням на мостовую. Люди расступались, образуя перед ним коридор, иные, чтобы лучше видеть, взбирались на крыши автомашин. Иисус шагал по середине мостовой. Иногда посматривал по сторонам, и вид двухэтажной толпы зевак не радовал его. Многие, правда, крестились и смотрели на Бога не то со святым обожанием, не то со страхом. Но что из этого?
А тут еще кругленький репортер — полная противоположность стройному, сухощавому Богу — не отставал ни на шаг. Вертлявый и назойливый, как муха, Менк то семенил рядом, то забегал вперед. Иногда приседал, нацелив на Бога объектив кинокамеры и выбирая наиболее эффектный ракурс.
Иисус начал смутно догадываться, что Вилли Менк, пожалуй, более опасен, чем ученый Саврасов. Бесцеремонный обыватель как бы обесценивал, даже опошлял высокую миссию Христа, делая из Бога какого-то ярмарочного клоуна и фокусника.
Никогда у Иисуса не возникало желания причинить человеку хоть малейшую боль, а тут вдруг захотелось уничтожить Менка совсем, чтобы и следа не осталось. Иисус на миг приостановился, слегка поднял над репортером руку и мысленно приказал: “Изыди, окаянный”.
Однако Вилли Менк как ни в чем не бывало мелким бесом вертелся вокруг Бога — вездесущий и неистребимый, как сама пошлость. Чудо впервые не состоялось.
“Ну и шут с ним, пусть живет”, — подумал добряк Иисус. И в то же время Богу было досадно: его всемогущество, оказывается, не безгранично. Очевидно, пославшая его сюда божественная трансценденция сделала так, чтобы Иисус не смог, даже случайно, нанести вред людям.
Не зря товарищи по
А дело было в следующем. Полиция Дании и Франции, то есть тех стран, где побывал Иисус, пыталась выполнить свой долг — пригласить могущественного незнакомца в участок для знакомства и выяснения личности. Корректные, вежливые формы задержания ничего не дали. Иисус в не менее корректной и откровенно насмешливой форме заявил, что событие, которое переживает планета, есть явление мессии народу, а не полицейским властям.
В тот день в Гамбурге полицейские Отто Венцель и Курт Хансен стояли на углу улицы и поджидали медленно шествовавшего незнакомца. Эти дюжие сорокалетние детины решили применить далеко не учтивые, но надежные и традиционные способы задержания.
Когда Бог приблизился, они выступили из толпы и резко скомандовали:
— Руки!
— Что? — очнувшись от задумчивости, спросил Иисус.
И такой кротостью звучал голос, таким всепрощением и печалью светились глаза незнакомца, что полицейские смещались.
— Руки! — упавшим голосом повторил Курт Хансен, чувствуя, как в душу его холодной гусеницей заползает страх.
Иисус с недоумением протянул руки. Отто Венцель, обладавший более крепкими нервами, заученным движением быстро накинул на запястья стальные наручники и защелкнул замок.
Гудевшая разноголосым говором толпа враз замолкла. Юркий Вилли Менк, разинув рот, замер с поднятой вверх кинокамерой, которая продолжала работать и по счастливой случайности (опять же везение!) запечатлела самый драматический момент ареста Бога.
В наступившей тишине слышался лишь звон металла — руки Бога были крепко закованы. С горестной улыбкой Иисус поднял их вверх, показывая цепи людям. Затем простер ладони над головами полицейских.
Вот тут-то и произошло чудо.
Наручники вмиг исчезли. Но самое ошеломляющее — не стало и полицейских. Вместо них на том же самом месте стояли два десятилетних мальчика со школьными ранцами за спиной.
Люди ахнули и попятились. Воспользовавшись замешательством, Иисус завернул за угол, вошел в безлюдный подъезд, и с тех пор в Гамбурге его больше не видели.
Вилли Менк хорошо знал Отто Венцеля и Курта Хансена и больше других был поражен их таинственным исчезновением.
Когда волнение немного утихло, все занялись малышами. Те всхлипывали и пугливо озирались, не понимая, что с ними случилось. Репортер чуть склонился над одним из них и спросил:
— Как тебя зовут, мальчик?
— Отто… Отто Венцель, — ответил малыш, вытирая кулаком слезы.
Вилли Менк от неожиданности выпрямился. Потом вновь склонился и, вглядевшись, заметил, что скуластый, с крепким подбородком малыш поразительно похож на взрослого, только что здесь стоявшего полицейского. Удивление его еще больше возросло, когда он выяснил, что второго мальчика зовут Куртом Хансеном.