Вторая жизнь
Шрифт:
Преодолевая перевал за перевалом, всадники уходили все дальше на запад, в глубь гор. Солнце спускалось к горизонту, и горы засветились желтым, восковым светом. Все здесь было мертво, и в лощинах не чувствовалось ветра, как в яме; не было слышно ни звука, кроме собственного голоса да цокота копыт.
Вечером всадники, поднявшись на очередной перевал, увидели внизу обширную, усеянную камнем площадь, похожую среди обступивших ее гор на арену огромного стадиона.
— Вот мы и приехали, — сказал священник. — Вы будете ждать меня внизу. Дальше я пойду
Спешившись, священник отдал повод спутнику. Обходя большие камни, перешагивая через мелкие, он тихо пошел к центру площади. Солнце скрылось за горами, и всю огромную каменную чашу, по дну которой шел священник, заполнил сумрак летнего вечера. Идти стало тяжело, не было видно, куда ступать ногой, несколько раз он больно ударялся голенью о камни.
— Кто идет? — раздался грозный оклик.
— Священник, — последовал ответ.
Впереди послышались шаги. Священник достал из карманов крест и небольшое евангелие, поднял их в руках и пошел вперед.
Путь ему преградили двое — сержант и солдат, с автоматами в руках.
— Я от аббата Рабелиуса, — сказал священник. — Пришел от пустить грехи осужденным.
Сержант с солдатом молчали.
— Опустите ваше оружие, — строго сказал священник. — Не положено так встречать духовного отца. — Те переглянулись и опустили автоматы.
— Рабелиус, сказали вы?.. — спросил сержант с недоверием в голосе.
— Рабелиус не может прибыть сюда, его задерживают важные дела у епископа. Он поручил мне. Вот бумага, — священник, достав белый листок, подал сержанту. Тот прочитал и вернул лист. На лбу его темнели борозды морщин.
Сержант был заранее предупрежден полковником Гарвином и ожидал прихода аббата Рабелиуса. А тут явился какой-то обтрепанный священник.
— Черт знает что! — пробормотал в недоумении сержант.
— Прошу не поминать нечистого. Грех… — заметил священник.
Сержант сконфуженно умолк. Солдат, с худой шеей, с длинными руками, внимательно разглядывал священника; глаза у него были очень подвижные. Солдат оказался сметливый, он придвинулся к сержанту и что-то зашептал ему. По отдельным словам, которые уловило ухо священника, было понятно, что солдат находил его документ правильным, и какая разница — Рабелиус это или кто другой: лишь бы было духовное лицо. Сержант не соглашался и твердил про аббата.
— Я духовный отец, — сказал четко и внушительно священ ник, посмотрев почему-то не на сержанта, а на солдата. — Мне поручил сие святое дело аббат Рабелиус, а аббат делает то, что требует епископ, кардинал и сам папа. Я думаю, вы как благочестивые католики понимаете, что мне нельзя не выполнить обряда, и вы обязаны помочь мне…
— А много времени займет эта церемония? — сдался сержант.
— Не от меня зависит.
— Может быть, мы лучше сделаем так: вы напишите в книге, что обряд выполнен, — и все, а?
— Нет, — твердо сказал священник. — Я не могу так посту пить. Вы толкаете меня на обман, на грех… Что вы, одумайтесь!
Сержанту ничего не оставалось, как согласиться и дать возможность священнику
— Тебя звать Карди?
Солдат остановился:
— Откуда вы знаете?
— Я все знаю, — ответил священник.
Вошли в палатку, в которой жил сержант, старший караула; сержант приказал солдату освободить за колючей проволокой, где содержатся заключенные, одну палатку, туда будут заходить по очереди осужденные на смерть, исповедуются и причастятся. Священник потребовал, чтобы часовой стоял в десяти шагах от палатки, не ближе. Ибо если будут слышны слова исповеди, то какое же это таинство?
Приготовления закончились быстро. Священника ввели за колючую проволоку, запутанную так, что сквозь нее и мышь не проскочит. Заключенные, выстроившись в ряд, стояли перед невысокой палаткой. Два солдата, опустившись на колено, держали наготове автоматы, еще один солдат прохаживался позади палатки.
Священник, проходя мимо заключенных, окинул их внимательным взглядом и скрылся в палатке.
Среди заключенных были два бандита, они оказались на правом фланге. Первая очередь выпала высокому, с белым от испуга лицом и слезливыми серыми глазами в красных веках. Бандит не мог решиться войти в палатку, как будто там его ждал топор. Тогда пошел второй, коренастый, скуластый, с выпуклыми желтыми глазами.
Священник встретил его тихим приветливым словом и хотел было произнести молитву, но желтоглазый перебил его:
— А по-православному можно причаститься?
— Вы православный?
— Нет, был католик.
— Почему же не хотите нашего причастия?
Заключенный ухмыльнулся, провел языком по губам,
— У православных, я слышал, дают вино, а вы — только пресную лепешку, — и вышел.
Слезливый долго каялся в грехам и тут же съел облатку. Политические заключенные шли потому, что их принуждали к этому. В грехах они не каялись, причащения не признавали. Священник задавал вопросы им, а они — ему. Обряд затягивался.
Последним вошел Август Барке. Священник уронил крест и евангелие, схватил за руку заключенного, тот сразу узнал это крепкое рукопожатие.
— Макс!
— Тише. Патер ностер… — Макс начал громко читать «Отче наш» — что пришло в голову. — Вас убьют всех, — сказал он тихо.
— Знаем. Когда?
— Послезавтра. Здесь будет испытание какого-то нового оружия.
— Я догадывался.
— Тише. Мы хотели выпустить газету, начать компанию… Не удалось — газету конфисковали. Я пришел спасти тебя, Август.