Вторая сущность
Шрифт:
Не то я говорил. А ведь то было передо мной, перед моими глазами. Я повел рукой, как бы набрасывая ее на остывшее озеро, на пробеленное небо, на сизые тополя, на притихшие избы, на далекую черемуху, которая и в белой ночи белела:
— Этого в городе не будет, а ведь ты это впитала с молоком матери.
Наташка не ответила, а передернула плечами, будто испугалась. А может, от холодка — ночь ведь.
— Аисты вон сидят… А посели их в городе — помрут.
— Я же не птица.
— Твое сердце
— Дядя Коль, а если у меня к Федьке любовь?
— Когда любовь, доченька, то советов не просят.
Тут грянули петухи. Так грянули, что мы с Наташкой обеспокоились — вроде бы тревога и пора куда-то бежать.
— А сами в городе живете…
— Меня война передвинула. Говоря правду, зря передвинула. Век там прожил, а деревенским был, деревенским и помру. В городе не всякому климат. А сколько народу асфальта не приняли, а живут и маются. И ты хочешь? Да еще при невыясненной любви…
И тут я подумал, что пора. Сунул руку в карман и вытянул конверт с деньгами:
— Возьми, Наташ, и сперва рассчитайся с Федором.
— Что здесь?
— Аккурат две тысячи, копейка в копеечку.
— Ой, узнали?
— Вся деревня знает.
— Не возьму! — резко сказанула она.
— Нет, возьмешь! — И я посуровел. — Не подачку, в долг даю. Пока на ноги не встала. Деньги не мои, а общественные. А не примешь, то нам ты никто и звать тебя никак.
Задумалась она, но конвертик пока не принимает.
— Дочка, дело-то не в деньгах. Пойми ты, куриный хвост. Почему советов спрашиваешь? Да несвободна ты в своем рассудке! Отдай ему деньги, и советы будут не надобны — сердце само все решит. Неужель такую простую арифметику не помножишь?
И сунул скоренько конверт ей, извиняюсь, на грудь.
Тут в сенцах взорвалась бомба, а вернее, посреди раннего тихого утра полетело на пол пустое ведро, оцинкованное. Оттуда — не из ведра, а из сенцов — выскочил Паша без всего, но, правда, в кальсонах. В руке ремень широкий, солдатский. С этим ремнем он по-петушиному подскочил к Наташке:
— А ну брысь с моего двора, паскудница!
— Паш, да ты протри сонные очи, — вскипел я.
— А, Наташка… Тогда извиняй. А мне померещилась атомная баба…
Он ушел досыпать, бормоча непонятные, но приличные слова.
— А кто такая «атомная баба»?
— Слыхала в газете про «летающие тарелки»?
— Слыхала.
— Павел решил, что ко мне баба из космоса прилетела.
Почитай, весь другой день просидел я в подвале. Так и не выспавшись.
Хороший подвал заложили Пашины предки. Стены каменные, валуны так подогнали, что никакой цемент не нужен. Чем они эти каменюги ворочали — не руками же? А вот деревянное нутро, уже сего времени, протрухлявилось. Его я и менял, помахивая
Хоть спал я из-за Наташки Долишной маловато, но сон мне приснился. Будто бы у аистихи два аиста-мужа сидят на тополе. Я тому, лишнему, кричу: «Кыш, распутник!» А он мне так обидчиво и отвечает: «Как это кыш, когда я и есть еённый законный муж». Бегу я к той могилке, а и верно, камень-то отворочен…
— Об чем замечтался? — спросил Паша, нависая своей плешью над входом.
— Да вот мыслю, чем этот стоячок подменить.
— Лезь досюда, тебя дама ждет…
— Где?
— У бабуси в ерунде, то есть в моей избе.
Какая дама? Наташка Долишная или Анна Григорьевна, атомная.
Я вылез на свет божий. Паша махнул рукой: мол, иди, а у меня дела во дворе. Я ополоснул руки с рукомойника, прибитого к тополю, и вошел…
Посреди избы на мягком стуле сидела моя законная жена Мария.
— Здравствуй, Мария.
— Никогда еще не было так плохо, как будет, — ответила она.
— Раз ты здесь, то плохо не будет.
— Уехать от живой жены… На такое и лютый зверь неспособный.
— Не ругайся, скоро расстанемся окончательно.
— Ты чего еще надумал?
— Это не я надумал, а бог, именуемый природой. Помрем скоро, Мария, и разлетимся в разные стороны.
— Почему в разные?
— Ты женщина, а я мужик.
— После смерти-то не в баню полетишь…
Она достала платочек и закомкала его, как виноватого. Это к слезам. Конечно, не оттого, что помрем, а оттого, что вроде бы разлетелись в разные стороны еще до смерти.
— Ведь жизнь прожили… Коля, скажи откровенно, женился бы на мне, если б знал все наперед?
— Женился бы, Мария.
— А почему так? — спросила она и платочек свой успокоила, выжидая.
Почему так?.. Смотрю я на Марию, а моя память-то вместо нее как бы другую Марию посадила в Пашиной избе. Двадцатилетнюю, тоненькую, мою… А глупа моя память-то, как чурка березовая. Двадцатилетнюю, тоненькую, свою, любой полюбит. А любой ли в этой емкой и пожилой тете узрит двадцатилетнюю и тоненькую? Да никто, кроме меня. Я это вижу, и больше никому не дано. Так какого же дьявола, язви его, я жизнь на попа ставлю?
— Женился бы, поскольку любил.
— А когда бы знал, что не сладится?
— Похлопотал бы, чтобы сладилось.
Она спрятала платок и всхлипнула напоследок.
— Мария, я тебе аистов покажу. Знаешь, как они милуются?
Я встал на полу покрепче, запрокинул голову и зацокал языком, прищелкивая пальцами, — маленько выучился их любовному языку. Но у Марии глаза сделались здоровенные, как очки. Видать, решила, что ополоумел или хочу сплясать цыганочку.
— Погоди, сама услышишь…