Вторая невеста
Шрифт:
Утром девочки спрашивают — что нового? Это самое трудное. Пожать плечами, покачать головой, развести руками. Хорошо хоть перестали мусолить и перебирать всякие страшные случаи из газет или услышанное на улице. Время идет, подваливают новые события, у каждого свои проблемы.
Неколько раз звонил Павлик, прибегал, расспрашивал, пытался узнать, кто был у Алины, но Полине казалось, что он испуган и поисками соперника пытается себя успокоить. Он выспрашивал, где они были пятнадцатого июля, последний день, когда она видела Алину, куда ходили, с кем встречались. Она подробно рассказывала, пытаясь успокоить его, а он смотрел недоверчиво, подозревая ее во лжи и укрывательстве.
Теперь
И вместе с тем то, что Павлик не дает о себе знать, как бы подтверждает косвенно… Хватит!
Капитан Астахов расспрашивал об их отношениях, значит, думал о том же.
Федор Алексеев… нужно было держаться с ним приветливее, она отпугнула его своей холодностью, Алинка называла это «цирлих-манирлих», ах, не провожайте меня, ах, не звоните, ах-ах-ах, и вообще отойдите от тела. Дура! Провинциалка! Он хороший человек, сразу чувствуется. Молчит, не дает о себе знать, а она стесняется позвонить сама, хотя, казалось бы, ну что здесь такого? Значит, есть что-то…
Федор понравился ей — вежливый, умный, не стесняется быть смешным, смеется над собой. Без понтов, без выпендрежа. Пришел как клиент, такой вот дурацкий креатив, сказал, промашка вышла, извините, бывает и на старуху проруха. Выдержал сеанс массажа, маску, только сглатывал и держал руки по швам — за целый час не шелохнулся. Полине кажется, что между ними проскочила искра, искорка… совсем маленькая. Значит, ошиблась. Философ… Она улыбается невесело — философа среди ее знакомых еще не было.
Тоска и страх захлестывают ее, она стремительно хватает телефон и набирает номер, который знает на память. В уши немедленно врывается рев толпы, музыка, крики. «Алло! — слышит она голос Федора. — Алло! Алло! Кто это?!»
Она поспешно нажимает кнопку отбоя. Он среди друзей, им весело, музыка… женщины, наверное…
Каждый умирает в одиночку.
Глава 6. Майя Корфу
Народу собралось тьма-тьмущая. Бизнесмен-меценат Речицкий размахнулся на три ящика коньяку от себя лично. Горели разноцветные фонарики. Люди все прибывали. Закуски, правда, почти не было — Колька Башкирцев пожадничал, решил: раз тусня на его территории, то можно и со своими продуктами. На столах под стенами громадной, как городская площадь, мастерской стояли плетеные тарелочки с орешками, соленым горохом, чипсами, крекерами с крошкой сыра и тому подобной ерундой западного образца. В торце помещался импровизированный бар, который жаждущие грозили взять штурмом и где едва успевал поворачиваться длинный молодой человек в белой рубашке и галстуке-бабочке.
А с другой стороны — вы что, сюда жрать пришли?
Явились мэтры, известные художники и просто художники; пришла молодежь — разномастные мелкие рыбешки и богемный планктон: оформители, дизайнеры, графики, иллюстраторы, театральщики — нахальные и бесцеремонные ниспровергатели канонов. Артистическая богема.
Все или почти все отметились на выставке Корфу и теперь пришли творчески пообщаться в неофициальной обстановке. То тут, то там вспыхивали скорые драчки насчет культурной ценности творчества художницы. Одни считали, что смогут лучше, дайте только пару миллионов на раскрутку, другие — что в ее картинах есть нечто… Настроение, магия,
— Мой друг философ Алексеев, — представлял Виталя Щанский Федора, прикладывая его при этом сильной, как у грузчика, рукой, неожиданной для художника, привыкшего к кисти. После чего предлагалось выпить за знакомство. Федор пригубливал слегка — не любил пить в незнакомых компаниях, да и желания не было. Он с удивлением понял, что с нетерпением ожидает появления художницы, и все время поглядывал на дверь.
Майя Корфу и сопровождающие лица запаздывали.
Наконец она появилась и растерянно остановилась на пороге, обводя взглядом толпу. Снова в черном. «Майя Корфу!» — прошелестело по залу, все повернулись и зааплодировали. Она смотрела беспомощно, даже рот приоткрыла от волнения, на шее появились красные пятна. Потом неуверенно помахала рукой — скорее пошевелила пальцами, чем помахала.
— Майка! Лапочка! — ревел Виталя Щанский, прокладывая путь к звезде и таща за собой Федора. — Дай я тебя, мать, от души, по-нашенски!
Он схватил ее в объятия, сдавил, расцеловал три раза. Отодвинул и сказал деловито:
— Мой друг Федор Алексеев! Философ!
Она кивнула. Их глаза встретились, и Федор увидел, что она испугана. Он шагнул вперед, отделяя ее от толпы. К ним уже спешил Речицкий с бутылкой шампанского и бокалами. Пробка взлетела в потолок, шампанское запенилось в бокалах. Он протянул один из них Майе. Она, замявшись, взяла, но пить не стала — держала в тонких пальцах. На них напирали. Речицкого толкнули, и он уронил свой бокал. Федор протянул Майе руку и повел за собой, проталкиваясь сквозь толпу. К счастью, внимание народа переключилось на стриптиз, который закатила нетрезвая гостья, и они беспрепятственно вышли на улицу.
— Вызовите мне такси, — сказала Майя хрипло. — Я не ожидала… такой толпы. Я думала… Пожалуйста! Господи, как глупо!
Она протянула ему руку. Ее пальцы были холодны как лед и слегка дрожали.
— Я отвезу вас, — сказал Федор.
Она не ответила, и они пошли к его машине…
— Я был на выставке, — заговорил Алексеев, когда они выехали из города и за окнами машины замелькали пригородные дачи и коттеджи.
Майя не ответила, пропустила подачу. Сидела безучастно, обхватив себя руками. Смотрела в окно. В черном платье, с белой полоской колье на шее.
Вокруг тянулись бесконечные поля, затянутые прозрачным туманом, густевшим на глазах. Они ныряли в низинку, и тогда фары упирались в сплошную белую стену, выныривали — и видели звезды. Туман клубился, лепя фантастические фигуры, шуршал, тянулся шлейфом и казался живым.
— Они хорошие люди, но немного шумные… — вдруг сказала Майя. Тон у нее был извиняющийся.
— Немного? — Федор едва не расхохотался. У него до сих пор звенело в ушах от рева музыки, громких голосов и ныло плечо от панибратской ладони Витали Щанского.
— Я не привыкла к… толпе, боюсь… как это называется? Боязнь толпы?
— Охлофобия, кажется.
— Вы считаете меня сумасшедшей? — вдруг спросила она.
— Нет, — ответил Федор не сразу.
— Один критик назвал меня очаровательной сумасшедшей мадам Корфу.
— Критикам тоже нужно жить.
Майя рассмеялась. Он чувствовал, что она рассматривает его.
— О моих работах вы такого же мнения?
Теперь рассмеялся Федор.
— Нет… наверное.
Он чувствовал, что ей действительно интересно его мнение, что это не кокетство или требование комплимента.