Встречи на полях

Фергюсон Мелисса

Именно в этот момент…

У меня начинают пылать щеки, и я вижу, как сотрудники вокруг наклоняются и поднимают листы с пола.

– Спасибо, – говорю я, вставая и забирая страницы у них из рук. – Отлично. Спасибо. Простите. Благодарю, Марта. Спасибо.

Будто жадный дракон, охраняющий сокровище, я как можно быстрее сметаю отовсюду бумагу и, как только кто-то из коллег наклоняется, чтобы поднять лист, меняю направление, чтобы выхватить его.

Я осматриваю помещение.

Половина листов в целости и

сохранности.

Проходит полминуты.

Больше половины.

Еще двадцать секунд.

Восемьдесят процентов.

Теперь я бросаю листы Лайле, которая запихивает их в свою гигантскую кожаную сумку. С грустью смотрю на помятые уголки, но расправлять их у меня нет времени. Потом странички будет очень трудно разложить по порядку, но сейчас главное не это.

Я вижу пять улетевших листов и бросаюсь к ним.

В конце туннеля начинает брезжить свет. Я дышу свободнее.

Три страницы.

Две.

Одна.

Я отдаю последний лист Лайле.

Всё. Лайла благополучно запихнула всю мою рукопись к себе в сумку. Готово.

Наконец сажусь на корточки и выдыхаю, как мне кажется, впервые за долгие годы.

Получилось. Я едва не совершила величайшую ошибку в своей карьере, но избежала ее. От облегчения меня так и подмывает истерически хохотнуть.

Вот только…

Краем сознания я замечаю, что в помещении воцарилась тишина. Мне будто постучали по плечу и сказали: «Эй, теперь, когда ты разобралась с этим, оглянись».

Так я и делаю. Поднимаю взгляд и вижу, что на меня все смотрят. Вспоминаю конфуз с юбкой. Ощущаю желание притвориться, что событий последней минуты не было.

– Спасибо всем. – Я упираюсь руками в ковер, глубоко погружая пальцы в ворс, отталкиваюсь от него и встаю.

Взгляд Жуткого Рема (четыре года в «Пеннингтон Скрайб») не отрывается от моей юбки, я хмурюсь и одергиваю ее.

– Сав! – шипит Лайла.

Она указывает мне за плечо. Ее широко распахнутые голубые глаза, в которых застыл ужас, смотрят в одну точку. Я резко оборачиваюсь и слежу за направлением ее пальца.

В трех метрах от меня в центре прохода лежит лист бумаги, и шесть человек впиваются в него взглядом, будто стервятники, перед тем как спикировать на жертву.

Я быстро поднимаюсь.

– Извините, – говорю я, хлопая коллег по плечам и спешно пробираясь сквозь толпу. Мои ноги с каждым шагом все больше превращаются в мягкие макаронины. Ряд забит. Везде люди. Люди, чехлы с ноутбуками, сумки, книги и…

Я перепрыгиваю через очередную термокружку, отбиваюсь от последнего компьютерного чехла, который пытается зацепиться за мои каблуки, и оказываюсь в проходе.

Наконец-то свобода.

Я останавливаюсь.

И застываю.

Потому что передо мной стоит сам Уильям Пеннингтон.

Вблизи он даже выше: его подбородок минимум сантиметров на тридцать возвышается над моей головой. Могу поспорить, он старше меня всего на несколько лет, судя по небольшой, хоть и, должна признать, не совсем несимпатичной морщине на гладком лбу. Морщина-малышка,

которая как бы говорит: «Я уже не в том возрасте, чтобы повести тебя на первое свидание в «Соник» [8] , но все еще не ложусь спать раньше десяти». Он зрелый – в том смысле, что рядом с каким-нибудь студентом смотрелся бы гораздо солиднее, но не настолько, чтобы проигрывать ему в привлекательности.

8

Американская франшиза придорожных фастфуд-кафе.

Его глаза еще более голубые вблизи, пронзительные и чистые, как лед на замерзших озерах Мичигана. Радужки будто покрыты кристаллами, как ледник, в котором заперты пузырьки воздуха: они образуются по мере превращения снега в лед. (Это, кстати, побочный эффект моей работы – у меня в голове куча беспорядочных фактов, которые я использую, когда мне заблагорассудится.)

Но в настоящий момент мне трудно думать об айсбергах или Йёкюльсаурлоуне, ледниковой лагуне в Исландии. Потому что сейчас Уильям Пеннингтон смотрит на лист, который держит в руках. И я ощущаю лишь всепоглощающий ужас, проходящий волной по моему позвоночнику.

Ужас, от которого волосы встают дыбом, а в голове пустеет.

Я не могу пошевелиться.

Меня уволят. Вот и все. Я, Саванна Кейд, потеряю работу из-за дурацкого, дурацкого листа бумаги.

Почему я в последний момент засомневалась в своей рукописи и притащила ее на работу?

Почему не отправила ее утром и не успокоилась?

Но, пока я в агонии жду, арктически-голубые глаза Уильяма смотрят на страницу так сосредоточенно, будто он не замечает ни меня, ни вопросительных взглядов всех остальных. Его лицо совершенно бесстрастно, если не считать небольшой морщинки между бровями. Он переходит от строки к строке, от слова к слову.

Напрягая все мышцы в теле, я протягиваю руку в немой просьбе вернуть мне лист.

Уильям игнорирует меня. И продолжает читать.

В помещении стоит гробовая тишина.

Все смотрят на нас.

Хотя куда им еще смотреть? Это ведь момент казни.

Сейчас покатится моя голова.

Боковым зрением я отмечаю, как Мэгги (восемь лет в «Пеннингтон Арч») глядит на меня огромными жалостливыми глазами, словно говоря: «Я никогда не забуду, как мы вместе ели тот йогурт».

Я не смогу этого вынести.

– Что происходит? – раздается хриплый голос миз Пеннингтон из другого конца помещения.

Это рассеивает чары, и Уильям Пеннингтон, моргнув, поднимает взгляд и впервые за все время внимательно смотрит на меня. Мое лицо, как и у всех хороших южных девушек, умеет реагировать на прямой зрительный контакт исключительно улыбкой, и, к своему ужасу, я чувствую, что губы начинают растягиваться в стороны.

«Перестаньте», – мысленно приказываю им я. Они останавливаются на полпути и с неимоверным усилием возвращаются в первоначальное положение.