Встреча
Шрифт:
— Одиннадцать.
— Вы приезжали навестить отца?
— Один раз. Через три года, когда устроился там.
— Отец вам помог устроиться, не правда ли?
— Он дал рекомендательные письма, главным образом для официального устройства на работу в фирме и получения грин кард, ну, разрешения на работу в США.
— Я знаю, что такое грин кард, — следователь усмехнулся и закурил сигарету.
Потом встал, сделал несколько шагов по комнате.
— Красивый дом, солидный… А скажите, Артур Львович, кто вас встретил в аэропорту Пулково, когда вы прилетели?
—
— Вы прилетели рано утром, верно? А прибыли к дому отца, по свидетельству Генриха Львовича только вечером. Где-то в семь вечера.
— Я гулял по городу… В конце концов … я вернулся в мой город…
— Знакомый до слёз, //До прожилок, до детских припухлых желёз.// Мда, Мандельштам… Любите Осипа?
— Вы с ним лично знакомы, что так фамильярны?…
— О, это мне уже больше нравится! — следователь хохотнул и уселся снова на стул напротив Артура, кажется весьма довольный собой, — Вы говорите, говорите, молодой человек! А то всё так невнятно, односложно, без эмоций. А душа то человеческая она вся одна огромная эмоция и есть, а если человек, чего срывает, то душа его выдает! Ведь так, Артур Львович? Прав я, как, по-вашему?
— Вы не могли бы, не отвлекаться от темы. Вы меня допрашиваете без моего адвоката… Я, конечно, сам согласился, но я полагал вы зададите формальные вопросы и отпустите меня, как и обещали, а вы пускаетесь в философию…
— Никакой философии, уважаемый Артур Львович! Одна психология. Вот и вы ведь обещали мне отвечать на вопросы, а по сути, не отвечаете, а тянете время. Я могу вас сейчас, на месте арестовать, отправить в тюрьму, знаете, в Большой дом, и там с вами поговорить иначе…
— Вы что, меня запугать хотите? — побледнев, произнес Артур.
— Что вы! Что вы! Но согласитесь, вы ведь ровно ничего не знаете о казематах Большого дома, а я знаю,— он приблизил свое рябое простоватое лицо к утонченному белому лицу подследственного,— бывал там и не раз.
Он откинулся на спинку стула и холодно посмотрел на скрюченную фигуру Артура, выглядевшего действительно запуганным и слабым. Следователь, кажется, уже торжествовал в душе быструю победу, но вдруг застывшее и серьёзное лицо Артура преобразилось в мгновение, и на нем появилась почти наглая, по крайней мере, саркастическая улыбка.
— А после вас, значит, явится другой следователь, и будет со мной говорить по-доброму, так?
— Ваша ирония неуместна.
— Я остаюсь здесь ждать своего адвоката, — резко объявил Артур и скрестил руки на груди.
Надо отметить, что Артур, хотя и родился на севере, но не обладал характером нордическим твердым, как известный советский разведчик Штирлиц, герой телесериала, а его характер, скорее, можно было охарактеризовать, как нордический хлюпкий! Как все ленинградские дети, он часто болел и, несмотря на рыбий жир, который с отвращением пил регулярно, рос слабым, болезненным и боязливым мальчиком.
7
Чтобы не усыпить читателя однообразным повествованием о расследовании причин смерти Льва Давидовича и поисками завещания мы будем параллельно вести
Лев Давидович порою, при всей прагматичности своего ума, уходил в реминисценции и, словно влюбленный молодой человек весь в поэтических мыслях прогуливается в Летнем саду, среди кленов, римских статуй и прудов с белыми лебедями, так и он углублялся в свои воспоминания. Он любил прогуливаться в своем прошлом, припоминая мелкие детали, звуки, запахи, слова. Он любил эти прогулки в одиночестве, легким шагом преодолевая расстояния в годы, вплоть до детского сада на улице П. у Малой Невы.
Но только в свои шестьдесят семь он, казалось ему, постиг истину, что настоящий мужчина уже тот, кто ещё может желать. Впрочем, уверенности в правильности открытой истины у него не было, и ставить даже рубль на спор за это его умозаключение он бы не стал.
Однако юная дева, делившая с ним некоторым образом время в последние годы, не искала философского камня и была просто сама собой. И в этом заключалась её блаженная юная прелесть. Она не могла, да и не желала понять, что чувствует пожилой мужчина в её присутствии в этой её вольной, воздушно-эфемерной интерпретации одежды. Нечто легкое, полупрозрачное накинутое на юное тело, проглядывающее и просвечивающее сквозь, и благодаря, этому как будто платью.
«Ах, не надо юностью/ Любоваться — старости!,— вспомнил он строчки Марины Цветаевой, — и все же… Если ангелы существуют, то несомненно она создана по образу и подобию… О, да! Но ведь беда именно в том, именно!.. что эти непорочные бесплотные создания прямо, прямехонько и толкают тебя к пороку… ко греху, ибо пробуждают даже твою усталую почти заснувшую вялую плоть!»
8
Вечером другого дня после допросов Анна Львовна просила братьев остаться для личного разговора. Выбрали кабинет отца. Сели. Молчание длилось неприятно долго.
— Аня, — наконец не выдержал Генрих Львович, — не томи душу. Говори, для чего созвала.
— Я бы хотела узнать у Артура Львовича, — Анна неприязненно посмотрела на младшего брата,— не видел ли он, чего ни будь подозрительного у дома отца в день приезда?
— Нет. — спокойно ответил Артур и перевел взгляд от колючих глаз Анны Львовны на китайскую вазу, стоявшую в углу.
— А может ли Артур доказать когда прибыл к дому?
— Анечка, ну, что ты так?! — воскликнул с обидой за брата Генрих Львович.
— Ты, что следователь? — вспылил Артур.
— Я бы хотела, только на внутреннем форуме, так сказать, выяснить несколько вопросов, прежде чем мы выступим на официальном допросе…
— Анна, но причем тут Артур? И потом, ведь выступили уже…
— Это только начало. А что вы уже успели рассказать?
— Анна, я тебя не понимаю! Ты что-то скрываешь? Ведь всё до боли ясно!
— Генрих, успокойся… Не всё ясно… Так когда ты, Артур, прибыл к дому?
— Вечером.
— Да, где-то около семи. Приехал, не смог попасть в дом и сразу мне позвонил…