Встреча в Вальядолиде

Берджесс Энтони

— Поверьте, таких пьес почти нет. «Тит Андроник» — исключение из правил. Нас разделяет языковой барьер…

— Не языковой, а духовный! Язык и зубы тут ни при чем. Англичане — это отсохшая ветвь живого древа Христова.

— Не говорите мне о духе, — громко сказал Уилл. — Вы сами признали, что испанцы считают господа свирепым насильником, а человека — зверем без всякой надежды на спасение. Ваши духовники выбивают признание в ереси под пыткой, жертвы вопиют, пожираемые костром… Не говорите мне о духе.

— Взгляды Алемана я не разделяю. Вдали от жирных епископов и жилистых палачей существует в своих эмпиреях бог всеблагой и всемилостивый.

Как его разыскать? Поможет ли трагедия о загубленных жизнях? Нет! Нужна комедия, шутовская одиссея! Это открытие могло родиться только здесь! — Левой рукой он очертил в воздухе контур Иберии, а правой ударил себя в грудь: аки, здесь! — Великая духовная истина о милостивом Господе постигается только через смех. А ваша вчерашняя жалкая пьеска смешна в ином роде. Вы, англичане, вообще не способны вместить Господа. Вы не страдаете, а значит, не умеете смеяться над тем, чего и следа нет на вашей благополучной, во всем умеренной родине…

— Которую вы никогда не видали.

— Я вижу вас, и этого довольно. У вас робкий взгляд, нежная кожа. Горькой чаши вы даже не пригубили.

— Старая песня, — заявил Уилл с упрямой дерзостью. — Ее заводят все, кому не лень: и кнутом-то нас, как московитов, не стегали, и мечом, как богемцев, не завоевывали, и на кострах, как испанцев, не жгли. И якобы оттого искусству нашему грош цена в базарный день. Нам от этой песни давно тошно.

— Дон Кихота вам не написать.

— Да зачем он мне? Зачем он нам? — запальчиво спросил Уилл. — Я много иного написал, и еще напишу. — «Смогу ли? — подумал он. — Хочу ли?» — И комедию превзошел, и трагедию, коя есть наивысшее достижение драматурга.

— Трагедия — высшее достижение? Отнюдь. Господь — не трагик, а комедиограф. Он свободен от трагического бремени существования. Трагедия — это человеческое. А комедия божественна. Как у меня раскалывается голова. — В глазах Сервантеса плясало пламя свечи, горевшей поодаль.

Вина он так и не предложил. Если таково испанское гостеприимство — издёвка и брань — то Уилл сыт по горло.

— Мне пора прилечь, — добавил хозяин.

— Вы говорите о комедии слишком серьезно, — сказал Уилл. — Меж тем, вы не написали ни Гамлета, ни Фальстафа. — Но эти имена ничего не значили для страдальца, бывшего раба на галерах, который годами ожидал выкупа, а дождавшись, был принужден выплачивать долг своему королю с процентом, точно ростовщику.

Тут заговорил Дон Мануэль:

— Я видел ваши пьесы. И читал его книгу. Не во гнев будь сказано, мне ясно, кто из двоих лучше. Он превосходит вас цельностью, жизнь открылась ему во всей полноте. Он способен живописать и плоть, и дух. Одушевленные им герои вышли сегодня на арену, и публика приняла их с восторгом и любовью, как добрых знакомцев. Виноват, вашего высокого искусства умалить не хотел.

— Искусство — это средство заработать на жизнь. Мне дела нет, если он меня превзошел. Я свой кусок хлеба имею и на высоты не претендую.

— Еще как претендуете.

Уилл с горечью взглянул на Дона Мануэля, затем с испугом на стонавшего от боли Сервантеса. Тот сказал:

— Уходите. Напрасно явились.

— Сами пригласили. Уйду, если вам угодно.

— Преклоню бедную мою голову в тёмной спальне. Допивайте вино и ступайте.

— Вином не угощён.

— Не причащён ни телом, ни кровью господней, — пробормотал Сервантес и шатаясь покинул комнату.

Уилл и Дон Мануэль посмотрели друг на друга. Уилл пожал плечами. Они вышли на тёмную

улицу. Луны не было, однако созвездия ярко пылали. По дороге в гостиницу Уилл спросил:

— Можно ли прочесть его книгу?

— Если достаточно обучитесь испанскому.

— Это зависит от того, долго ли будут биться над вечным миром.

— Хотите, переведу отрывок вам на пробу.

— Нельзя ли переделать роман в пьесу?

— Нет. Он обширен, и тем прекрасен. Столь долгий путь за пару часов актерам не одолеть.

Уилл скрипнул зубами.

— Пьеса коротка по своей природе. А вот есть ли в романе поэзия?

— Речь Сервантеса безыскусна. В отличие от вас, он не обладает даром говорить сжато, точно, колоритно. Но ему этот дар и не нужен.

Уилл заметно приободрился.

— Значит, он не поэт.

— Не такой, как вы.

— Это многое объясняет. Истинная поэзия не станет кривляться на арене перед плебсом.

— Да, его герои вырвались из книги, дышат воздухом грубой жизни. Вижу, вас задевает именно это.

— Пожалуй.

Спектакль закончился, когда Уилл уже спал, и воротившись Бёрбедж не стал его будить, не стал рассказывать, что «Комедия ошибок», изрядно сокращенная, прошла на ура, утвердив публику во мнении, что британским драматургам отлично удаются забавные безделушки. Уилл сам разбудил Бёрбеджа ни свет ни заря.

— А? Что? Который час? — бормотал тот.

— Вставай. У нас много дел. Пойду собирать наших — вытряхну из коек вместе со шлюхами и эфебами, коих они насобирали по закоулкам.

Актеры Королевской труппы — Джек Хеммингс, Гас Филлипс, Том Поп («Толоконный лоб»), Джордж Брайан, Гарри Конделл, Уилл Слай, Дик Коули, Джек Ловайн, Сэм Кросс, Алекс Кук, Сэм Гилбурн, Роберт Армин (сын конюха, в лошадях ни бельмеса не смыслит!), Уилл Остлер, Джек Андервуд, Ник Тули, Уилл Экклстоун, Джозеф Тейлор, Роб Бенфильд, Роб Гоу, Дикки Робинсон, Джек Шэнк и Джек Райс — горбились над кружками с поссетом, горячим напитком из молока и вина, куда местные макают сухарь, и болезненно щурились на резкий испанский рассвет, недовольные грубой побудкой и ошеломлённые речью своего поэта. Бёрбедж этих речей уже наслушался, он лишь пожимал плечами да закатывал глаза. Уилл вещал:

— Завтра или послезавтра играем Гамлета. Но играем по-новому. Вводим в пьесу сэра Джона Фальстафа. Не удивляйтесь и не спорьте. Это очень просто. Всё остается, как было, пока Гамлета не отсылают в Англию, чтобы там убить по королевскому приказу. Гамлет перехватывает и уничтожает приказ, затем узнает, что датское войско вот-вот вторгнется в Англию из-за неуплаты контрибуции. Наконец он находит себе достойное дело и более не помышляет о самоубийстве, развлечённый также Фальстафом и его веселой компанией. В «Генрихе IV» Фальстаф — приятель одного принца, а тут будет приятелем другого, невелика разница. Приходит известие о кончине короля Клавдия, война откладывается. Гамлет возвращается в Эльсинор, чтобы взойти на трон. Фальстаф с собутыльниками следуют за ним, но в конце их, разумеется, изгоняют. Обнаруживается, что Клавдий жив, а Лаэрту поручено заколоть Гамлета на дуэли. Простое убийство не годится, так как принца любит обезумевшая чернь. Конец прежний, разве что Гамлет остается в живых, а Фортинбрас признаёт его право на корону. Как видите, я не столько поменял, сколько дополнил. Спектакль будет идти часов семь, а если испанцам это не по нраву, пусть отошлют нас домой. Желательно посуху. Хочу насладиться видами Руссильона.