Встреча в пути
Шрифт:
– Присаживайтесь, пожалуйста, – вежливо пригласила старуха, достала из комода пару сухих чулок, надела их, подвязала резинки и разгладила на себе покрытую пятнами юбку из грубой домотканой шерсти. Кот жалобно взвыл и выставил трубой черный хвост.
– Ну, иди же, глупенький, сейчас я налью тебе молочка, – промолвила старуха и мелкими шажками заковыляла на кухню.
Я между тем рассматривал комнату. На покосившемся от времени комоде стояли фотографии двух молодых парней, из-под стропил торчали газеты и какие-то бумаги. Больше в комнате ничего не было, и все же глаз отдыхал, скользя по рассохшимся доскам пола и пожелтевшему косому
– Так куда же вы направляетесь? – спросила она. – В Кливберахоульмур?
– Нет, – ответил я. – Мы ездили к Западным фьордам, а теперь возвращаемся к себе на юг. Мы оба живем в Рейкьявике.
Старуха долго всматривалась в лицо Гейри, словно изучая его черты.
– Ах, бедняжки, – пробормотала она наконец, – ведь подумать только, с юга. Там у вас, в Рейкьявике, должно быть, жуткая нищета.
– Такая же, как в любом другом месте, – ответил я, – У оккупантов [1] работы на всех хватает, так что люди вроде не сидят без денег.
1
В годы войны на территории Исландии высадились сначала английские, а затем американские войска. Исландцы называли их оккупантами.
Старуха взглянула на меня с сомнением:
– Миккельсен рассказывал моему Гисли, что на юге живут в страшной нищете и голодают.
– Да не больше чем везде, – возразил я.
Старуха посмотрела мне в глаза, точно подозревая меня в том, что я ее разыгрываю.
– Миккельсел никогда еще не обманывал моего Гисли, – сказала она. – Вдобавок, говорят, в Рейкьявике стреляют.
– Да, уж один-два немецких самолета, возможно, и продырявили, – язвительно усмехнулись мы с Гейри.
– Ах, бедные вы, бедные, как вам, должно быть, тяжело жить на юге, – сочувственно повторила старуха. – А как вас зовут-то? Что же это я сразу не спросила. Совсем, видать, на старости лет отупела, чудная стала совсем.
– Меня зовут Пьетур Аурднасон, а это – Сигургейр Йоунссон, – ответил я.
– Ну, и чем же вы занимаетесь у себя на юге?
– Я держу бакалейный магазин.
– Совсем как наш Миккельсен в Кливберахоульмуре. Так, так. Ну, а ты? Чем ты занимаешься?
– Я оптовик. В прошлом году основал оптовую закупочную фирму.
– Оптовик? – удивленно переспросила старуха, с трудом выговаривая незнакомое слово. – А что это такое?
– Ну, я закупаю крупную партию товара, а потом перепродаю разным магазинам.
– Бедняжка, ты, поди, шибко устаешь на такой работе.
Гейри, никогда не упускавший случая пошутить, кивнул:
– Само собой. Бегаю по городу с утра до ночи, высунув язык.
Женщина подошла к комоду и долго с грустью и нежностью всматривалась в одну из фотографий. Потом опять взглянула на Гейри и не отрываясь смотрела на пего, шевеля тонкими губами.
– Откуда ты родом? – спросила она.
– Из Рейкьявика, – ответил Гейри.
– И у тебя нет родных в здешних местах?
– Нет.
– Похоже, у меня совсем ум за разум заходит, – вполголоса пробормотала старуха
Она принесла нам крепкий кофе и печенные на углях горячие лепешки, села на сундук и молча смотрела на нас, пока мы пили и ели. Мы тоже молчали. Я никак не мог решить, стоит нам рассказать старухе все, как было, и уплатить ей за рыбалку или пет. Язык не поворачивался признаться ей, что мы занимались па их озере грабежом, как последние воры. Проще отдать старухе двадцать крон, ничего не объясняя и ни за что не извиняясь, сунуть ей на прощанье две десятикроновые бумажки и, но слушая возражений, заявить, что о меньшей плате за такое царское угощение и речи быть не может.
Старуха сидела, не сводя глаз со своих сцепленных на коленях рук.
– Должно, в Рейкьявике сейчас опасно? – вдруг спросила она.
Мы оба с жаром принялись ее разуверять. Опасно? Да ни чуточки! Откуда там взяться опасности?
– Так ведь говорят, у вас там полно солдат, на юге-то. – Последние два слова старуха произнесла с особым нажимом.
– Это точно, их там как собак нерезаных, – подтвердил Гейри, наливая себе вторую чашку. – На любой вкус: негры с косичками и всякие там бушмены. – И, подмигнув мне, он отхлебнул кофе, откусил от лепешки и, не переставая жевать, обратился к старухе: – А нет ли у вас тут поблизости подходящего для рыбалки озера?
– Как же, озеро Хейдарвати, – ответила старуха, занятая своими мыслями.
– Да, да, оно самое, теперь и я вспомнил. И что же, рыбка-то хорошо ловится?
– Раньше ловилась. Мои мальчики были завзятые рыболовы, но с тех пор прошло уже много лет, лодка наша совсем прохудилась, а новую смастерить Гисли уже не под силу. Мы ведь с ним остались одни на белом свете. – Она умолкла, руки ее зашевелились, но пристальный, почти не мигающий взгляд был все так же устремлен на рассохшиеся доски пола. – Мои мальчики часто приносили домой отменных лососей, – произнесла она наконец. – Уж такие они были ловкие в этом деле. Помню, всегда радовались, когда приносили мне рыбу на уху к обеду.
– Какая интересная стенка, – брякнул я, не зная, что сказать. – Только зимой в этой комнате, наверно, холодно?
– Да, в последнее время стало холодновато, – согласилась старуха. – К счастью, мой Гисли мерзнет гораздо меньше, чем я. Когда наши мальчики были живы, я спала на этой постели. А теперь вот сплю вместе с Гисли. Руки и ноги у него не так стынут, как у меня.
Она подергала себя за косичку, потом взглянула на нас с Гейри. Ее явно что-то мучило, но что это было, она, видимо, едва ли могла бы выразить.
– Может, останетесь переночевать? – внезапно спросила она. – Может, вам не обязательно так уж спешить к себе на юг?
– Нет, нет, мы непременно должны выехать отсюда засветло, иначе не доберемся до места вовремя.
– Ну хорошо, тогда я пойду, соберу вам чего-нибудь в дорогу.
Напрасно я пытался убедить ее, что продукты нам в дороге ни к чему, мои слова отскакивали от нее, как от стены.
– Нет, нет, вам непременно надо захватить чего-нибудь пожевать, у вас ведь там, в Рейкьявике, хоть шаром покати, – пробормотала старуха и ушла на кухню. Вскоре она вернулась и протянула нам узелок: бутылка молока, лепешки, каравай ржаного хлеба, кусок мяса и половина копченой овечьей головы. Мы встали и начали собираться. Гейри закурил трубку. Я откашлялся, поблагодарил старуху за гостеприимство, а под конец сунул ей в ладонь две десятикроновые бумажки.