Вспомни меня

Бобульски Челси

Я поворачиваю её, ища царапину, но там ничего нет.

Даже красной метки нет.

Я ищу острый изгиб металла, торчащий из стены, но клетка совершенно цела, потолок там, где ему и положено быть. Я осматриваю лица папы, Софии и оператора в поисках любого признака того, что они видели то же самое, что и я. Но все они смотрят на меня так, будто я здесь нечто из ряда вон выходящее.

У меня пересыхает во рту.

«О, Боже. Только не снова».

Когда оператор, наконец, говорит «четвертый этаж» и открывает двери лифта,

я выхожу первой. Я жду, пока папа и София последуют за мной, положив руки на колени и хватая ртом воздух.

Я вижу, как папины ботинки появляются рядом с моими. Он обнимает меня за плечи.

— В чём дело? Поговори со мной.

— Укачало, — говорю я, потому что не могу сказать ему, что вижу то, чего на самом деле нет.

Я делаю ещё один глубокий вдох, а затем выпрямляюсь.

— Теперь я в порядке.

Папа не выглядит убежденным, но София уже уходит, ведя нас в один из залитых солнцем коридоров, выходящих во внутренний сад. Я следую за ней и папой за угол, сжимая пальцами лямки рюкзака.

Думаю, я в порядке. Всё в порядке.

Но моя рука всё ещё горит там, где порезал металл.

ГЛАВА 5

ЛИЯ

КАК ТОЛЬКО МАМА ЗАКРЫВАЕТ дверь нашего номера, отец ругает меня из-за лифта, за то, что я выставляю его таким дураком перед Богом и всеми остальными. Мама, которая всегда отводит глаза, когда отец наказывает Бенни или меня, комментирует, какая у нас прекрасная гостиная и как хорошо, что есть веранда с видом на пляж. Она выходит на закрытый балкон вместе с Бенни и его няней, полностью игнорируя твердую хватку, которой отец сжимает мою руку.

— Больше нет смысла бороться с этим, Аурелия. Мы сейчас здесь, и если ты будешь вести себя так, будто ты не в восторге от этой свадьбы, да поможет мне Бог, я…

Но я не получаю шанса услышать, что он будет делать. Его речь прерывается стуком в дверь.

Я вырываю руку из его хватки.

— Я открою.

Он стискивает зубы, но отпускает меня.

Я провожу рукой по рукаву, разглаживая ткань, и открываю дверь.

Первое, что я вижу, это шея — очень загорелая шея с острым кадыком — и кусочек ключицы, выглядывающей из-под накрахмаленного белого воротничка. Под воротником — униформа коридорного, которая выглядит так, как будто её наспех сшили всего несколько минут назад, пиджак перекосился из-за неправильно расположенных отверстий для пуговиц. Мой взгляд возвращается к шее, к воротнику рубашки, а затем выше, к сильной квадратной челюсти, острым скулам и губам, которые изгибаются в очаровательной полуулыбке. Прямые тёмные волосы свисают на виски коридорного, обрамляя его тёмные брови. И эти глаза…

Я никогда не видела таких голубых глаз, напоминающих два сапфира, и совершенно чистых, без вкраплений разного цвета или слегка отличающихся оттенков между ними. Так не похоже на мои карие глаза, в которых смешиваются оттенки коричневого и зелёного. Но завораживает

не только цвет, хотя я уверена, что никогда не видела неба таким голубым. Это то, как его глаза морщатся и смягчаются, когда он смотрит на меня сверху вниз. В этих глазах есть что-то безрассудное и почти опасное.

Нечто большее.

— Мисс Сарджент? — спрашивает коридорный.

Я прочищаю горло.

— Да?

— У меня багаж вашей семьи.

Он указывает налево, где стоит тележка для багажа.

— О, точно.

Я насчитываю четыре чемодана, и мой хмурый взгляд становится ещё более глубоким.

— Это не всё.

Это просто наблюдение — мама часто обвиняет меня в том, что я думаю вслух в самое неподходящее время, — но я не понимаю, что слова могут звучать обвиняюще, пока они уже не слетают с моих губ, как будто я подозреваю его в том, что он сбежал с остальными.

— Нет, это не всё, — соглашается коридорный. — Кто-то ещё поднимает остальные, но двое работников не смогли бы поместиться в лифте, не так ли?

— Конечно, нет, — говорю я. — Глупая я.

Он вежливо улыбается.

— Вовсе нет. Я был бы очень обеспокоен, если бы не увидел, что все мои вещи учтены.

— Вы слишком добры. Заходите.

Я отступаю в сторону, чтобы он мог проскользнуть мимо меня. Затем, передумав, я снова прыгаю перед ним.

— Подождите.

Он наклоняет голову, его губы кривятся в ещё одной ухмылке.

— Ваша униформа, — объясняю я. — Она довольно растрёпанная.

Он смотрит на себя и тихо ругается.

— Пожалуйста, простите мой внешний вид.

— Я не возражаю, — быстро говорю я, пока он не понял неправильно.

Я наблюдаю, как его пальцы порхают по пуговицам, расстегивая пиджак, а потом быстро перевожу взгляд на точку на стене над его плечом.

— А вот мой отец…

— Он не одобряет несовпадающие пуговицы?

— Не совсем.

Он снова застегивает куртку, на этот раз как следует.

— Вы что, только начали свою смену? — спрашиваю я. — Или только что вернулись с перерыва?

Он опускает воротник.

— Не совсем, — говорит он, передразнивая мои слова с огоньком в глазах. — Видите ли, вообще-то я не коридорный.

— О?

— Я бегун, — объясняет он. — Я могу выполнять почти любую работу на месте — ну, во всяком случае, любую работу, которая не требует высшего образования, — поэтому я иду туда, где я нужен. Я только что закончил чистить картошку на кухне, а сегодня утром катался на кэдди на поле для гольфа.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку.

— Ну, тогда. Должна сказать, я впечатлена.

Он проводит руками по брюкам, разглаживая ткань, затем расправляет плечи, идеально имитируя солдата, проходящего инспекцию.

— Лучше?

— Намного.

Он расслабляется.

— Спасибо. Правда. Вы спасли меня от полного смущения и, вполне возможно, от понижения в должности. Я у вас в вечном долгу.

— Осторожнее, — говорю я, моя улыбка становится шире. — Я могу попросту поймать вас на слове.