Вслепую
Шрифт:
В тот день, 20 января, я желал моря, открытого моря. В Порт-Артур отправили экипаж с тем, чтобы найти врача. Естественно, не для каторжников, — о них вряд ли кто позаботится, они не более чем пушечное мясо: врач нужен был одному из главных надсмотрщиков — Эвансу, — так доктор Бентли решился уехать. Мне позволили взобраться в коляску без долгих разговоров, согласившись подбросить до места. Ехать в Порт-Артур я не собирался: мне не за чем было смотреть на лунки в ледяном море для провинившихся и на утёсы, где погибали дети, я всего лишь хотел на юг, совсем немножко южнее, кинуть взор на бескрайнее море, за которым ничего нет.
Меня высадили неподалёку от бухты Менгон и пообещали забрать там же на обратном пути.
Вдруг наш берег поднялся чёрной базальтовой стеной и обрушился в море. Всплески, острые камни, шипы, зубья… Грохот валов доносился будто издалека, так монотонно и беспрерывно. Громадные волны разбивались о тёмные утёсы, то тут, то там виднелись птицы, которые тут же исчезали в чёрных пенистых воронках взбесившегося моря. Над мысом собирались тучи, волны поднимались над мысом мрачными башнями и тут же распадались на мириады частиц в порывах ветра. Солнце точно пронизывало море своими лучами и заставляло его разливаться. В море растворялся пострадавший от английских залпов корабль «Адмирал Жюль». Треск его мачт можно было слышать в эхе крошащихся о скалы валов воды.
Я спустился к морю в самом низком и пологом участке пляжа, гул потоков, встречавших сопротивление гранитных стен, внезапно унялся. Корабль посадили на мель, а после вытащили на берег и поставили между защищающими его от яростного моря скалами. Вода то заливалась в образовавшуюся в корме облизываемую приливом дыру, то подавленным всхлипом из неё выливалась. Разрыв напоминал укус челюстей невообразимых размеров акулы. Немного дальше у гряды рифов выделялся остроконечный утес, тот самый, на который и напоролся корабль, застряв, как в клещах.
Вдоль почерневших бортов, будто сморщенная кора, трескалась древесина; она издавала приятный запах смолы. Я снял со своих плечей овечью шкуру и расстелил её на земле. Среди камней желтоватое руно казалось одним из периодически встречающихся на пляже пятен золотого песка. Я чувствовал усталость и слабость, у меня болел желудок, ком поднимался к горлу, а во рту был кислый привкус. Я долго гладил ту знакомую моим ладоням шершавую древесину: мальчишкой я часто ощупывал корабли в Нюхавне, мне нравилось вдыхать их аромат, ощущать каждую их шероховатость своими голыми ступнями. Это моя земля, мои корни. Всё остальное, даже та земля, которой засыпали мою могилу, — это корабль в бессмысленном плавании над пропастью, по крайней мере, так мне сказал Писториус в Копенгагене. Я был тогда ещё совсем маленьким, но помню, что он живописал верования древних племен и сам в это очень верил. Другие народы, по преданиям в его изложении, полагали, что Земля плоская и стоит на четырёх колоннах, поддерживаемых четырьмя слонами, опирающимися, в свою очередь, на безразмерные панцири четырёх морских черепах. Как бы то ни было, меня вполне устраивает такая идея. Мир и вместе с ним моя могила — вода, а население планеты — моряки поневоле, и не важно, знают ли они о том или же не догадываются.
Я видел тот севший на мель корабль ещё много раз и в каждый из них удивлялся тому, что взгляд его полены направлен внутрь бухты, а не в сторону открытого моря. Обычно полены смотрят своими широко распахнутыми, изумленными глазами на море, на горизонт, на кораблекрушения,
Казалось, что она наблюдает нечто, не поддающееся никакому сомнению, суждение её безапелляционно. Обычно это море. Хотя, возможно, ничего странного в том, что её невыносимый взгляд направлен в другую сторону, нет: в том направлении, куда она смотрит, находится Порт-Артур, и претерпленное её судном кораблекрушение несущественно, в сравнении с теми ужасами, что творятся там, на суше. Ад-то не под, а на земле. Счастливы те, кто погибает в море.
Чуть подальше на камнях била крыльями в попытках взлететь раненая чайка. Когда я к ней приблизился, она хотела от меня удрать, но тут же бессильно сникла. Она была почти полностью ободрана с безжизненно висящим крылом. Её ещё живое тело уже издавало зловонный запах мертвечины. Вы чувствуете его? Вы ощущаете его из-под стула, на котором сидите? Я, несмотря на заложенность носа, да. В Ньюгейте тоже отовсюду шёл этот запах; там я написал свою книгу о христианской религии, единственно верной природной религии, истины сердца каждого из нас отдельно и человечества в целом. Было тяжело так думать, видя вокруг чёрные, испещрённые солью утёсы, будто неподалёку рассечённые в мясо спины заключённых. Был там один подполковник Бэркли, который настаивал на том, чтобы спины избиваемых заключённых становились похожи на шкуры тигров: исполосованные, рифлёные. Кровь сочится из миллиона рваных ран, струи превращаются в реку, что вливается в мировой океан, окрашивая его в красный цвет. В тех глубоких водах всегда только ярость, злость, агония и смерть… Братская могила.
Да-да, в Ньюгейте или на нижней палубе «Вудмана», или здесь, хотя я точно не знаю, где, буквально впитывается в поры вонь разложения, пота и рвоты людей в оковах, тех, кто втроём или вчетвером делят одну койку в ожидании матроса с ведром, который хоть слегка смоет водой экскременты с пола. От этого запаха нельзя больше освободиться: смрад остатков еды, на которую сбегаются мыши, зловоние собственного гниющего изнутри тела, сваленных в кучу на душной скотобойне туш. Должно быть, здесь у вас неподалёку что-то протухло, я же чувствую.
Душа тоже портится, и это пуще прежнего заводит и радует требующую зрелищ и дерущуюся за место поближе к эшафоту чернь. К площади Хобарта или Тайберна подвозят тело-скелет осуждённого на казнь, а вместе с ним оставшийся в нём дух, прогнивший и из-за страха рвотой подступающий к горлу. Чуть позже на хирургическом столе появляются куски мяса, практически полностью идентичные тем, что дают на прокорм собакам или кидают заключённым на ужин перед экзекуцией. Быть может, и эти разбросанные тут кости, что мешают мне двигаться, были когда-то обглоданы бедолагами-узниками.
Возразить нечего: человек, люди, население планеты состоят из костей и мяса, а раз так, то рано или поздно для нас наступает смерть, мы обращены к ней и беззащитны перед ней. Трава засыхает и превращается в мусор, который каторжники в конце дня сжигают в специально вырытой яме. Жжёная трава издаёт противный сладковатый запах, как горящее человеческое мясо. Я впервые почувствовал этот аромат в Копенгагене, когда горел королевский дворец, а затем я подцепил его же в лесу, когда мы обнаружили останки тех трёх беглецов. Любое мясо рано или поздно разлагается, — такова участь и подыхающей чайки.