Всевочка
Шрифт:
— Обещаю… — ответил он и низко опустил голову.
— Ну, смотрите же, иначе я вас буду презирать как совсем безвольного человека. Оставаясь здесь, вы будете, вольно или невольно, издеваться над чувством Нади, — я вам этого не позволю. В недельный срок вы с нею должны уехать в Россию, — скажите, что это необходимо для лечения вашей раны. Затем, Надя никогда не должна узнать о том, о чём
Мы повернули. Сердце моё ещё сильно стучало. Теперь для меня не существовало больше ни тайги с разноцветными листьями, ни голубых сопок, ни ясного неба. Почему-то пришло в голову, что, может быть, в эти самые минуты Коля подвергается смертельной опасности.
— А-а-а!.. — пропел сбоку голос ротмистра.
— Вы тут, кажется, без нас, флиртом стали заниматься? Где же вы были? Мы вас искали, искали!..
— А мы вас искали… — сказала я твёрдым голосом.
Надя покраснела и кусала губы. Всевочка срывал с ближайшего дерева листок за листком и молчал. Оказалось, что ротмистр и Надя пошли не прямо, а в сторону, и потому мы их не могли догнать. Я силилась решить вопрос, был ли ротмистр в заговоре с Всевочкой, или всё это вышло случайно?
— Ну, господа, теперь идёмте на станцию… — сказала я. — Ваше шампанское сделало то, что у меня разболелась голова.
Я лгала. Да, лгала. Мучительно это было сознавать.
— Позвольте, милостивая государыня, — сказал ротмистр, — я благородный свидетель того, что вы выпили едва половину стопочки, а от этого не заболит голова и у малого ребёнка.
Я ничего не возразила и подумала: «Он или знал, или предполагает, что Всевочка говорил со мною о своей глупой любви».
Остальная часть дня прошла томительно и неинтересно. Мы очень долго ждали поезда, и все лица были грустны. Радовался один ирбо, который получил в подарок корзину со всем в ней оставшимся.
Ночью я долго не могла уснуть и думала о Всевочке: «Возможно, что в это время он обнимает Надю и мысленно представляет себе меня. И никак этого не узнаешь, и ничего против этого не поделаешь!.. Уезжал бы
IX
Всевочка слово сдержал. Но всё время, до их отъезда, было моим сплошным мучением. Мне казалось, что если Всевочка поехал сюда, имея полную возможность остаться в России, если он потерял руку, то косвенно в этом виновата я. Если он женился на старшей себя и нелюбимой женщине, то в этом тоже виновата я. Если, через три-четыре года, Надя станет ещё несчастнее, чем была, то и в этом моя вина. И в то же время я сознавала, что моя воля здесь ни при чём.
Надя оживилась. По вечерам она с любовью устилала газетной бумагой сундуки, чистила бензином Всевочкины тужурки и брюки, а днём ходила по магазинам. Я завидовала ей. Писем от Коли снова не было, а я всё ждала их и по ночам плакала.
Всевочка и Надя уехали в субботу, в три часа дня. На вокзале он ходил скорым шагом, бранил денщика и потерял багажную квитанцию. После третьего звонка мы с Надей крепко поцеловались. Всевочка не поцеловал мне даже руки, но на глазах у него были слёзы. Сдавило горло и у меня. Когда поезд тронулся, то мне казалось, будто двинулось какое-то необычайное погребальное шествие.
Дома жизнь стала невыносимой. Равнодушное выражение лица боя-китайца — злило. Мне опять стало казаться, что я схожу с ума. На дворе захолодало. По вечерам было совсем жутко. Я ужасно обрадовалась, когда однажды, после вечерни, Анна Павловна предложила мне переехать к ней. Как раз в этот день принесли телеграмму от Коли: «Здоров, целую». А я ждала письма, в котором бы он рассказал подробно всё, что там думает и переживает…
У Анны Павловны чувствовалось немного лучше: душевная боль перешла из острой в тупую. В четыре часа мы обедали, а потом зажигали лампу и переходили в гостиную, за круглый, покрытый плюшевой скатертью, стол. Поминутно поправляя очки, Анна Павловна раскладывала пасьянс, а я глядела на дверь и всё ждала, ждала…
1906